— Известно что.
— Что?
— Совесть.
— А верно… Вот ты, наприклад, Андрей Трифоныч. Давно мог себе волю достать: объявил бы в казну ту заповедную копь.
— Я что… Вот Кузьма пошел меня выручать, а ведь вместо того сам мог угодить на цепь. Или еще взять, — ревдинцы… Рассказывал тебе Кузьма про них?
— Нет, он разве что расскажет, такой чортушко!
— Первейший мастер в Ревде был. Жил, конечно, не богато, но с достатком, — и всё бросил, когда заводский народ восстал. Пошел вместе с народом бунтовать, права искать, попал в главные ответчики, кнутом его избили нещадно и в каторгу навечно отдали. За что воли лишился? За волю! Вот как оно оборачивается. И не пожалеет о том никогда, потому что в нем совесть жива.
— Так он и сейчас страдает на каторге?
— Ушел. Кузьма же ему и еще троим помог сбежать. С нами шли, потом свернули на Чусовую.
— Их бы сюда, здесь спокойно.