— Максим Михайлович! — воскликнул Егор. — Где твоя философия?!
Походяшин рванул жилу и завязал петлю на шкуре. Ответил, помедлив, без улыбки:
— Философия философией, дело делом. Я и теперь считаю: погибель тому человеку, который поддается жадности и ради богатства разум потеряет. Да в золоте не просто богатство! Есть к чему ум приложить. Совсем новая сила в государстве открывается. Кто первый сумеет прокопать для нее канал, тот ей надолго хозяином станет…
— Так мы не первые: я же говорил, что Акинфий Демидов золотом занимается.
— У Акинфия что-то неладно. Или золота в его владеньях мало, или он боится размахнуться по-настоящему, выжидает. Пока Демидовы сюда, на север, не сунулись, можно их обскакать. С ними бороться я не забоюсь. Поопасней явятся противники — и то не беда! Справимся!
— На меня не рассчитывай, Максим Михайлович: я заводчиком не хочу быть. Не по мне такое дело.
— Так чего же ты хочешь?! Чтоб золото в земле осталось, а вы с Кузей поверху бы ходили, рябчиков постреливали? Блажь! Не бывать тому! Чтоб впусте оставались такие богатейшие места и владели б ими шестьдесят ясашных семей?
— Да нет! Зачем рябчики? Уж я знаю, что здешним лесам недолго в дикости быть. Опять Степану Чумпину уходить надо. Как он с Кушвы Сюда перекочевал, так и с Ваграна тронется. Здесь соболей пораспугают, когда фабрики заведутся.
— До фабрик еще далеко. Покамест золоту ты хозяин, Егор!
— Я хозяин?.. Смех! Мне что-то и смотреть на золото муторно.