— Из Петербурга приезжал Степан Гладилов. Запершись беседовали: тайности какие-то. Гладилова Акинфий Никитич услал в тот же день обратно. Часу не прошло — повалился. Созвали лекарей, пустили ему кровь, полсотни пиявок приставили — оживел.
— Теперь-то он как? Что медики говорят?
— Вставал уж. Ноги плохо ходят, а голос вернулся. Велено, чтоб покой и тишина.
— А я, как назло, такую новость привез… не знаю, как ему и объявить.
— Нет уж, Никитушка, не тревожь его! Хуже бы не было.
Акинфий, узнав о приезде сына, потребовал его немедля к себе. В спальне пахло горьким миндалем и травой калганом. Акинфий полулежал на высокой постели. Болезнь мало изменила его — только под глазами резче обозначились серые мешки да на висках чернели плохо запудренные следы укусов пиявок.
— Докладывай, — приказал Акинфий.
— Батюшка! Всё исправно. Отложим доклад до другого дня — спеху нет.
— По порядку докладывай, — не слушая возражений, повторил Акинфий. — Начни с железа. Как большая домна?
— Большая домна идет преотлично. Дает чугуна одна за три старых.