При подписывании «записи» Мосолов потребовал, чтобы шихтмейстер оговорил, что верста везде считается в тысячу сажен, а не пятьсот. Ярцов заупрямился.
— Не могу. И так известно, что версты не путевые, а тысячные. Отводы велено делать в верстах, про сажени в инструкции ничего не сказано. Мне лесу не жалко, все равно сто лет никто проверять не придет. А «запись» сейчас в Контору горных дел пойдет, сам увезу. «Почему, скажут, свои указы даешь, сколько в версте сажен?» И сразу наклобучка. Шалишь, Мосолов, меня на кривой не объедешь!
Мосолов не вытерпел, улыбнулся.
— Не хочешь — не надо. Я тоже хозяйскую выгоду соблюдать должен. Мало ли, выйдет спор, судное дело. Межи да грани, ссоры да брани. Тысячная-то верста всегда лучше.
До вечера Ярцов не выходил из шалаша: комары одолевали. А вечером сказал Мосолову:
— Ну как, пожалуй, уж и домой можно? Что тут делать больше?
Вышло у него так, словно позволения просил у приказчика. А тот скалил зубы.
— Как прикажешь, хоть сейчас проводник будет. Вместе-то нам не удастся доехать. Я здесь дня три, а то с неделю пробуду. В Тагиле, в Невьянске ночевать ставай, Сергей Иваныч. Лошадей требуй добрых. Эх, будь я шихтмейстером, — вот бы прокатился! Пыль столбом!
— А я бы, знаешь, кем хотел быть? Вогулом. Ей-богу.
— И то ладно, — охотно согласился приказчик. — Лежи себе на боку, ешь пиканы да убойну… Жизнь! Вот только на ясак настрелять надо белок да куниц немножко. Ты как, Сергей Иваныч, мастер стрелять-то? Лук-от натянешь?