-- Уйди, смутьян!.. Малой, а чистый бес... Пошто тебе старуха поиначалась?!. Пошел домой... Ну, пошел!
-- Ты иди!.. -- ответил я, сжимая кулаченки и хватаясь рукой за изгородь.
-- Ишь выискался, -- не слыша меня, тараторила старуха, -- не прощу я тебя непутевого... Не отступлюсь! Иди к матери -- пусть лоб тебе перекрестит.
Я вдруг не выдержал и, приткнувшись к изгороди, заплакал без слез, вздрагивая грудью. Старуха стояла молча и потом заговорила:
-- Поплачь, поплачь! Отойдет суровье-то... небойсь, отойдет. Ишь лихоманкой всего скарежило...
Я задержал плач и вдруг меня захватило несуразным детским буйством. Я перекосился весь, протянул руку к старухе, ухватил ее за черный и сальный жакет и с силой дернул к себе. Старуха навалилаcь на забор и закричала что-то. Что именно закричала старуха я не слышал, потому что убегал домой, путаясь ногами в шубенке. Мимо меня промчалась роща с лунными тенями.
Дома, в сенях я встретился с матерью.
-- Ты откуда? -- спросила она меня, запыхавшегося и мокрого.
-- На салазках с Васей катался, -- сказал я.
Мать взглянула недоверчиво и тревожно на мое прячущееся лицо и поласкав мокрую от слез, от снега ли щеку, сказала: