Я увидел себя мертвым -- с остывшим лицом, с немыми, чуждыми участья губами, -- и около себя -- скорбные фигуры и поникшие лица родных.
Что-то издавна близкое почувствовал я в этом внезапно осенившем меня образе. Забыв об отце и о побоях, я судорожно старался проникнуть в черты представшего предо мной мертвого лица.
И я узнал в нем -- Еву из "Хижины дяди Тома". Я вспомнил тихое озеро, по которому она каталась -- обреченная и неслышная: и озеро это, и деревья над ним были недвижимы в ярких одеждах смерти.
Сладкие руки легли на мое сердце и стеснили его, когда я услышал шаги отца, пришедшего ужинать.
В детскую вошла мать:
-- Ну, как тебе не стыдно, Миша? -- сказала она. -- Будет уж дуться. Иди попроси у папы прощенья.
Казалось, я только этого и ждал. Сойдя с дивана, я пошел в спальню, где умывался отец, и на секунду в нерешительности остановился у дверей. Отец открыл дверь перед моим носом.
Не смахивая слез и сопя, я сказал:
-- Папа, прости!
Отец положил руку на мою голову, погладил ее легонько и ответил: