Впрочем, некоторые и действительно восторженные высказывания, если не о самом Иване IV, то о Русском государстве, Пересветов мог услышать при молдавском дворе: эта небольшая страна, находившаяся под угрозой турецкого завоевания, с надеждой устремляла сваи взоры к России.
Пересветов, как автор, прячется не только за спину молдавского господаря, но в духе суеверий своего века ссылается еще на волхвов и «философов», от которых якобы собственными ушами слышал предсказании великой славы Ивану IV, если только тот последует таким-то (нижеперечисляемым) мудрым их советам (на самом деле, конечно, советам самого Пересветова).
Эти «речи государьские» Иван Пересветов подает вместе с челобитной и «цитирует» их в двух своих челобитных, ярко рисующих нам взгляды этого писателя из новой, служилой среды:
«Сам воевода Петр ученый философ и доктор мудрый был, и ему служили многие люди мудрые философы и докторы. И он, государь, начитал в мудрых своих книгах с своими докторы и с философы мудрыми про твое царское прирожение по небесному знамению, что быть тебе царю великому, и покорит бог недругов твоих тебе, государю, и божьею помощью дочлися в книгах, что обладать тебе, государю, многими царствами…»
И чем больше Иван Пересветов прятался за небесные знамения и вещие прорицания, тем смелее формулировал свои взгляды. Восставая против бояр, осуждая их за то, что они приближены к царю и пользуются всякими благами не по воинским или иным заслугам, Пересветов указывает царю на необходимость заботы о воинниках, то есть о служилом дворянстве. Пересветов не останавливается перед призывом к самым лютым казням над боярами, что, как известно, Иван IV не скоро — лет через пятнадцать, — но усердно стал выполнять.
«Изначала не хвалят мудрые философы, — пишет Пересветов, — что которые вельможи к царю приближаются не от воинской выслуги, ни от иной какой мудрости; ино про тех говорят так мудрые философы: то есть чародеи и ересники, у царя счастье отнимают и мудрость царскую, и к себе царское сердце зажигают ересью и чародейством, и воинство кротят» (то есть мешают царю совершать воинские дела, сражаться с врагами).
Метко пустив эту стрелу, ибо царь Иван IV действительно верил в чародейство и боялся, чтобы его не околдовали, Пересветов продолжает: «И то говорит волоский воевода: таковых подобает огнем жещи и иные лютые смерти им давати, чтобы зла не множилось; без лица им вина, что воинство у царя кротят и мысль царскую отымают. А царю без воинства не мочно быти… воинниками царь силен и славен. Царю быти до воинников… яко отцу до детей своих, щедру. Что царская щедрость воинникам, то его и мудрость…»
Но в той же челобитной Пересветов, уже отбрасывая в сторону всякие чары и ереси, прямо указывает причину своей нелюбви к боярству:
«От богатых мудрость воинская не починается николи… Что их много, коли у них сердца нет доброго, и смерти боятся, и не хотят умереть за веру християнскую, и как бы им не умирать всегда. Богатый о войне не мыслит, мыслит о упокое; хотя и богатырь обогатеет, и он обленивеет».
В этих словах отражена ненависть служилого дворянства, выносившего на себе тяготы войны и не имевшего тех привилегий, которыми ни за что, ни про что, с точки зрения служилых дворян, пользовалось боярство. Если Пересветов к таким достаточно убедительным доводам добавляет еще обвинения в чародействе, то в этом, конечно, сказывается его век, когда политическая мысль еще только пробивалась сквозь паутину и путаницу религиозных воззрений и неразлучных с ними суеверий.