— А тебя он целовал? — сказала Дина, смеясь, думая, что говорит самую невозможную вещь и заставляя меня почувствовать сильное раскаяние, почти стыд.
— О! Дина! — сказала я с таким видом, что мама и тетя обернулись к ней с видом упрека и неудовольствия.
— Чтобы Мари поцеловал какой-нибудь господин! Гордую, строгую, высокомерную Мари, помилуйте! Мари! которая так хорошо рассуждает об этом!..
Все это заставило меня устыдиться. Действительно, для чего изменила я своим принципам? Я не хочу допустить, что это была слабость, увлечение. Если бы я это признала, я перестала бы себя уважать! Я не могу сказать, что это была любовь.
Достаточно прослыть за неприступную. Все так привыкли видеть меня такой, что не поверили бы своим глазам, даже я сама, столько раз говорившая о щепетильности в таких вещах, не поверила бы этому, не будь у меня этого журнала.
К тому же надо быть доступной только для такого человека, в любви которого уверен и который не выдаст; относительно же людей, которые только ухаживают, надо быть покрытой иглами, как еж.
Будем легкомысленны с серьезным любящим человеком, но будем суровы с человеком легкомысленным.
Боже, как я довольна, что написала совершенно точно то, что я думаю!
Пятница, 26 мая. Тетя говорит, что А… еще вполне ребенок.
— Это правда, — говорит мама.