Суббота, 3 июня. Сейчас, выходя из своей уборной, я суеверно испугалась. Я увидела сбоку женщину в длинном, белом платье, со свечой в руке, грустно наклоненной головой, похожую на призрак немецких легенд. Разуверьтесь, — это было ни что иное, как мое отражение в зеркале.
О! Мне страшно, я боюсь, что последует какое-нибудь физическое нездоровье из-за всех этих нравственных мучений.
Почему все обращается против меня же?
Господи, прости мне, что я плачу! Есть люди несчастнее меня, есть люди, которые терпят недостаток в хлебе, между тем как я сплю на кружевной постели; есть люди, которые ранят свои босые ноги о камни мостовой, между тем как я хожу по коврам; — которым кровом служит только небо, между тем как надо мною голубой атласный потолок. Быть может, Господи, ты меня наказываешь за мои слезы: так сделай так, чтобы я более не плакала!
Ко всему, мною уже выстраданному, присоединяется еще личный стыд, стыд за мою душу.
«Граф А… просил ее руки, но этому воспротивились; он раздумал и ретировался».
Видите, как вознаграждаются добрые порывы!
О! если бы вы знали, какие отчаянные чувства овладели моим существом, какая невыразимая тоска охватывает меня, когда я гляжу кругом! Все, до чего я дотрагиваюсь, вянет и разрушается.
И снова работает воображение, снова мне кажется я слышу:
«Граф А… просил ее руки», и т. д. и т. д.