У нас огромная ложа первого яруса, обтянутая красным сукном, против губернаторской.
Князь привез букет; он целый день делает мне признания и получает в ответ: «Уйдите, пожалуйста!» или «Вы олицетворение фатовства, кузен!»
Народу немного, и пьеса незначительная. Но в нашей ложе было много интересного.
Паша странный человек. Искренний и откровенный до ребячества, он все принимает за чистую монету и говорит все, что он думает, с такою простотой, что я готова подозревать, что под этим добродушием скрывается дух сарказма.
Иногда он молчит десять минут и, если заговорить с ним, он как будто пробуждается от сна. Если улыбнуться на его комплимент и сказать: «как вы любезны!» он обижается и уходит, бормоча: «я совсем не любезен; я говорю это потому, что я думаю».
Я села впереди, чтобы польстить самолюбию отца.
— Вот, — говорил он, — вот я теперь в роли отца. Это даже забавно. Ведь я еще молодой человек!
— А, папа, так вот ваша слабость! Хотите быть моим старшим братом, и я буду называть вас Константином? Хорошо?
— Отлично!
Нам очень хотелось поговорить наедине с М., но Поль Э… или папа мешали нам. Наконец, я села в угол, составляющий отдельную маленькую ложу, обращенную на сцену, и оттуда видны приготовления актеров. Мишель, конечно, последовал за мною, но я послала его за стаканом воды, и Гриц сел рядом со мною.