Отец, считавший мой талант за тщеславное хвастовство, теперь признал его и остался очень доволен; я была в восторге, так как рисовать значит приближаться к одной из моих целей. Каждый час, употребленный не на это или не на кокетство (так как кокетство ведет к любви, а любовь, может быть, к замужеству), падает мне на голову, как тяжесть. Читать? Нет! Действовать? Да!
Сегодня утром отец вошел ко мне и, когда после нескольких незначительных фраз, Поль вышел, водворилось молчание; я чувствовала, что отец хочет что-то сказать и так как я хотела говорить с ним о том же, я нарочно молчала, сколько для того, чтобы не начинать первой, столько и для того, чтобы видеть колебание и затруднительное положение другого!
— Гм… что ты сказала? — спросил он наконец.
— Я, папа? Ничего.
— Гм… ты сказала… гм… чтобы я поехал с тобой в Рим. Так как-же?
— Очень просто.
— Но…
Он колебался и перебирал мои щетки и гребни.
— Но если я поеду с тобою… гм… и maman не приедет? Тогда… видишь ли, если она не приедет… гм… то как же быть?
А! а! Милейший папа! Наконец-то! Это вы колеблетесь… это чудесно! Это отлично!