М… привез букет княгине и, минуту спустя, начал говорить с дядей Александром о разведении баранов.
— Я предпочитаю, чтобы вы говорили о букетах, чем о баранах, Гриц, — сказал отец.
— Ах, папа, — заметила я, — ведь бараны дают букет.
У меня не было никакой задней мысли, но все переглянулись, и я покраснела до ушей.
А вечером мне очень хотелось, чтобы дядя видел, что Гриц ухаживает за мною, но не удалось. Этот глупый человек не отходил от Мишеля.
Впрочем, он в самом деле глуп, и все здесь говорят это. Я хотела было вступиться за него, но сегодня вечером, вследствие ли дурного настроения или по убеждению, я согласна с другими.
Когда все ушли в красный дом, я села за рояль и излила в звуках всю мою скуку и раздражение. А теперь я лягу спать надеясь увидеть во сне великого князя — может быть это меня развеселит.
Здесь луна как-то безжизненна; я смотрела на нее, пока стреляли из пушки. Отец уехал на два дня в Харьков. Пушки составляют его гордость: у него их девять, и сегодня вечером стреляли, в то время когда я смотрела на луну.
Вторник, 29 августа (17 авг.). Вчера я слышала, как Поль говорил дяде Александру, указывая глазами на меня:
— Если бы ты знал, милый дядя! Она все перевернула в Гавронцах! Она переделывает по своему, папа! Ей все повинуется.