Я кончила «Le Lys dans la Vallée»; эта книга очень утомительна несмотря на все свои красоты. Письмо Натальи Минервиль, которым оканчивается книга, очень мило и правдиво. Читать Бальзака невыгодно: употреби я это время на работу, я приблизилась бы к тому, чтобы самой стать… Бальзаком в живописи!
Пятница, 12 апреля. Вчера Жулиан встретил в Кафе Робера-Флери, и Робер-Флери сказал ему, что я ученица поистине интересная и удивительная, и что он возлагает на меня большие надежды. Вот за это я и должна держаться, особенно в те минуты, когда ум мой подавлен каким-то необъяснимым, но ужасным страхом и когда мне кажется, что я срываюсь в какую-то бездну всяких сомнений и мучений — без всяких реальных причин.
С некоторого времени у меня очень часто горят три свечи; это примета смерти. Уж не я ли это должна отправиться на тот свет? Мне кажется, что да. А моя будущность, а моя слава? Ну, уж разумеется тогда всему этому конец!
Если бы на моем горизонте был какой-нибудь человек, я должна была бы думать, что я влюблена — до такой степени я полна тревоги; но помимо того, что такого человека нет, мне все они опротивели…
Бывают дни, когда мне кажется, что вовсе не унизительно поддаваться своим капризам, что напротив, этим выказываешь только свою гордость, свое презрение к другим, не желая стеснять себя. О! Но все они так низки, так недостойны, что я не способна задуматься о них ни на одну минуту. Начать с того, что у всех мозоли на ногах, а я не простила бы этого самому королю. Вообразите только себе меня, мечтающей о человеке с мозолями на ногах…
Я начинаю замечать в себе серьезную страсть к своему делу, что успокаивает и утешает меня. Я не хочу ничего другого, да и все остальное слишком надоело мне, чтобы еще могла быть речь о чем-нибудь другом.
Если бы не это беспокойство и страх, я была бы счастлива!
Погода такая чудесная, — настоящая весна; а это чувствуется так сильно, как только возможно в Париже, где даже в самых прелестных уголках, парка, под деревьями, полными таинственной поэзии, всегда можно встретить какого-нибудь приказчика с обязательным засученным белым передником.
Я встаю с солнцем и прихожу в мастерскую раньше натурщика… Только бы не этот страх; это проклятое суеверие!
Я помню, как, бывало, в детстве я томилась какими-то предчувствиями и страхом почти того же характера; мне все казалось, что я никогда не смогу одолеть языков, — кроме французского, и что этим языкам никак нельзя выучиться. И вот ведь, — вы отлично видите, что все это сущий вздор. И однако это был совершенно тот же суеверный страх, — как теперь… Надеюсь, что этот довод разубедит меня.