— Да простит вас Бог, дочь моя, и т. д. и т. д.
Ум мой в настоящее время совершенно в порядке; я имела возможность проверить это сегодня вечером во время разговора, я совершенно спокойна и решительно ничего не боюсь — ни в нравственном, ни в физическом отношении… Очень часто мне случается сказать; я страшно боялась пойти туда-то или сделать то-то. Это просто утрировка языка, которая свойственна решительно всем и ровно ничего не означает.
Что мне приятно, так это, что я привыкаю поддерживать общий разговор: это необходимо, если желаешь завести себе порядочный салон. Прежде я брала себе кого-нибудь одного, а всех остальных оставляла на произвол судьбы.
Воскресенье, 21 апреля. В два часа пришел М.; мы несколько раз оставались одни, и он объяснился мне в любви, кажется серьезно; что ни говори, а это всегда волнует, и когда он сказал мне:
— Да разве вы не знаете, что я люблю вас, что я всей душой люблю вас, — я почувствовала то смущение, которое когда-то принимала за ответную любовь.
— Ну! — отвечала я. — Я думаю, что вы не единственный, если это даже правда.
— Если это правда! Вы это отлично знаете, как можете вы не верить этому.
Он схватил мою руку и страстно поцеловал ее.
— Полноте, — сказала я, вспыхнув и отдергивая руку, — как вам не стыдно заставлять меня краснеть! Право, вы ведете себя слишком неблаговоспитанно для бонапартиста, потому что я думаю, что такое обращение с девушкой вовсе не принято во Франции.
Но он еще в течении десяти минут продолжал умолять меня дать ему руку, но я не дала ему, сохраняя серьезный вид, скрывавший непритворное волнение.