— Вообще, сказал он, — вы можете быть уверены, что мои родители ничего не имеют против вас; затруднение только в религии.
— Я знаю, что они ничего не могут иметь против меня, потому что если бы я согласилась выйти за вас замуж, это было бы честью для вас, а не для меня.
Я стараюсь выказать себя суровой, щепетильной, какова я, впрочем, и на самом деле, а также выставить свои нравственные принципы безусловной чистоты, чтоб он рассказал все это своей матери, так как он все говорит ей.
Он никогда еще не говорил со мной, как сегодня вечером.
Тотчас же я бегу, чтобы успокоить неприятно задетое самолюбие мамы и все рассказываю ей, но смеясь, чтобы не показаться влюбленной.
Ну, теперь довольно! Я спокойна, счастлива, особенно счастлива за моих, которые, было, уж повесили уши.
Уже поздно, однако, пора спать.
Пятница, 31 марта. Это замечательное доказательство любви, — то, что он все рассказал мне. Я не смеялась. Он просил дать ему мой портрет, чтобы взять его с собой в монастырь.
— Никогда! Как можно — такое искушение.
— Все равно, я все время буду думать о вас.