Воскресенье. 28 мая. Я вернулась с прогулки и подошла к окну. Странно -- ничто, по-видимому, не изменилось; мне кажется, что это прошлый год. Никогда песни Ниццы не казались мне так прекрасны; кваканье лягушек, журчанье фонтана, отдаленное пение -- все это теряется при прозаическом шуме кареты.
Я читаю Горация и Тибула. Последний говорит только о любви, а это ко мне подходит. И притом у меня есть при латинском французский текст; это служит мне упражнением. Однако, как бы вся эта затеянная мною история с Пьетро не повредила мне! Я этого очень боюсь.
Не надо было ничего обещать А., надо было бы ему ответить:
"Благодарю вас, милостивый государь, за честь, которую вы мне делаете, но без совета своих я не могу вам ничего сказать. Пусть ваши переговорят с моими. Что же касается меня,-- могла бы я прибавить для смягчения,-- я не буду ничего иметь против вас".
Этого, в сопровождении одной из моих любезных, милых улыбок и руки для поцелуя, было бы достаточно.
И я бы себя не скомпрометировала, и об этом не болтали бы в Риме, и все было бы хорошо.
У меня есть ум, но он всегда является слишком поздно.
Конечно, я поступила бы лучше, ответив, как вы сейчас прочли, но это убавило бы у меня столько удовольствия, и притом, жизнь так коротка!.. И притом, всегда есть какое-нибудь притом\
Я дурно поступила, не ответив так прекрасно, но, право, я была так взволнованна: рассудительные скажут, что да, чувствительные скажут, что нет.
Среда, 31 мая. Не говорят ли, что умные люди сходятся в своих мнениях? Я вот читаю Ларошфуко и нахожу у него многое, что у меня написано здесь. Я думала, что делаю открытия, а это все уже известно, все давным-давно сказано... Затем я читала Горация, Лабрюера и еще третьего.