Утром вы возвращаетесь домой, чтобы лечь спать, или, скорее, вас привозят домой. И какие вы тогда" бледные, некрасивые, все в морщинах! И как вы жалкий сами себе!
А там, там... около тридцати пяти или сорока лет вы кончите тем, что влюбитесь в танцовщицу и женитесь... Она будет вас бить, а вы будете играть самую жалкую роль за кулисами, пока она танцует.
Тут меня прервали: Гриц и Мишель падают на колени и просят позволения поцеловать мою руку, говоря, что это баснословно и что я говорю, как книга!
-- Только последнее...-- сказал Гриц.-- Все верно, кроме танцовщицы. Я женюсь только на светской женщине. У меня есть семейные наклонности: я буду счастлив, когда у меня будет свой дом, жена, толстые дети, которые кричат -- я буду безумно любить их.
Мы играли в крокет, папа наблюдал за нами. Он замечает ухаживание Грица. И как ему не ухаживать? Я здесь одна.
Он должен был уехать в четыре часа, но в пять часов; просил у меня позволения остаться обедать, а после в обеда объявил, что ему было бы приятнее не пускаться в путь ночью.
Я говорила о мебели, об экипажах, о ливреях, о порядке дома. И мне было приятно видеть, как отец ловил мои слова и задавал мне всевозможные вопросы, забывая свою сдержанность и гордость.
Гриц говорил много, как человек не умный, но светский и знакомый со всеми.
У меня были в руках все мои фотографии, и он просил меня дать ему одну. Я не умею отказывать, да к тому же это старый друг, и я дала ему.
Но я не согласилась дать ему маленькую карточку, за которую он готов был отдать "два года своей жизни".