Он противился, краснел и, наконец, повиновался. Странный и дикий человек. Сегодня днем я говорила о моем презрении к человеческому роду.
-- А, так вы вот как!-- воскликнул он.-- Так я, значит, только жалкий подлец!
И, весь красный и дрожащий, он выбежал из гостиной.
Суббота, 26 августа. Можно умереть с тоски в деревне!
С изумительной быстротой я сделала эскизы двух портретов -- отца и Поля, в тридцать пять минут. Сколько женщин, которые не могли бы этого сделать!
Отец, считавший мой талант тщеславным хвастовством, теперь признал его и остался очень доволен, я была в восторге, так как рисовать -- значит приближаться к одной из моих целей. Каждый час, употребленный не на это или не на кокетство (так как кокетство ведет к любви, а любовь, может быть, к замужеству), падает мне на голову, как тяжесть. Читать? Нет! Действовать? Да!
Сегодня утром отец вошел ко мне, и когда после нескольких незначительных фраз Поль вышел, водворилось молчание; я чувствовала, что отец хочет что-то сказать, и так как я хотела говорить с ним о том же, я нарочно молчала, сколько для того, чтобы не начинать первой, столько и для того, чтобы видеть колебание и затруднительное положение другого.
-- Гм... что ты сказала?-- спросил он наконец.
-- Я, папа? Ничего.
-- Гм... ты сказала... гм... чтобы я поехал с тобой в Рим. Так как же?