Впечатление, производимое мною, льстит его самолюбию, я и сама не сержусь на то, что говорят. "Вы знаете, дочь Башкирцева замечательная красавица". (Эти бедные дураки ничего, значит, не видали!)
Гайворонцы. Воскресенье, 17 сентября. В ожидании моей будущей известности я хожу на охоту в мужском платье, с ягдташем через плечо.
Мы отправились в шарабане -- отец, Поль, князь и я, около двух часов.
Теперь я в состоянии описывать, не зная даже названия всех предметов охоты; ежевика, тростник, трава, лес -- такой густой, что едва можно было проехать, ветки, хлеставшие нас по лицу со всех сторон, чудесный чистый воздух и мелкий дождик, очень приятный для охотников, которым жарко.
Мы бродили, бродили, бродили.
Я обошла с заряженным ружьем вокруг маленького озера, готовясь выстрелить, если вылетит утка. Но... ничего! Я уже хотела выстрелить в ящериц, которые прыгали у меня под ногами, или в Мишеля, который шел за мною, не спуская с меня глаз: я была в мужском костюме, и это возбуждало в нем самые преступные мысли.
Я нашла золотую середину, ту золотую середину, которой никак не может найти Франция, и я убила наповал ворону, сидевшую на верхушке дуба и ничего не подозревавшую, тем более, что отец и Мишель, лежавшие на лужайке, привлекали ее внимание. Я вырвала перья из ее хвоста и сделала себе хохолок.
Вторник, 19 сентября. Меня раздражают постоянные оскорбительные намеки на моих родных и невозможность обижаться. Я бы сумела зажать рот отцу, если бы не было этого опасения потерять мое средство... Он добр ко мне... С моей стороны очень мило повторять это. Как мог бы он относиться иначе к умной, образованной, милой, кроткой и доброй дочери (я здесь такая -- он сам это говорит), которая ничего у него не просит, приехала к нему из любезности и всеми способами льстит его тщеславию.
Придя в мою комнату, я почувствовала желание броситься на землю и плакать, но я сдержалась, и это прошло. Я всегда так буду поступать. Нельзя допускать, чтобы люди, вам безразличные, могли заставить вас страдать. Страдание меня всегда унижает, мне противно думать, что тот или другой мог меня оскорбить.
И все-таки -- жизнь лучше всего на свете!