Сегодня я только и нашла хорошего, что портрет Виктора Гюго, Бонна и потом, пожалуй, картину Бреслау...
Пятница, 16 мая. Салон -- вещь дурная, потому что видя эту мазню, эту настоящую мазню, которая там находится, начинаешь считать себя чем-то, когда еще ничего не достигнуто.
Понедельник, 9 июня. По всей вероятности, это жаркая тяжелая погода делает меня никуда не годной. Все-таки я работала целый день, я твердо решила не манкировать более работой, но я утомлена.
Сегодня вечером мы едем на бал в министерство иностранных дел. Я буду не хороша собой, я сонная, мне очень хочется спать. Я не жажду успеха и чувствую, что буду дурна и глупа.
Я даже не думаю более о "победах". Я одеваюсь хорошо, но не вкладываю в это души и забываю думать о производимом мною впечатлении. Я ни на что и ни на кого не смотрю, и мне скучно. Только у меня и есть, что живопись. Я уже больше не умна и не остроумна, когда я хочу говорить, я становлюсь мрачна или говорю вздор и потом... Надо мне сделать завещание, потому что долго это не может тянуться.
Суббота, 14 июня. Эту неделю я рисовала, а нашли, что это недостаточно хорошо для меня. Довольно выездов!
Воскресенье, 15 июня. Вы увидите, что я еще не умерла... У меня бьется сердце и меня лихорадит при мысли, что мне остается только несколько месяцев.
Жулиан уже заметил, что я начала серьезно работать, и увидит, что я никогда не буду манкировать моими еженедельными композициями. У меня есть альбом, в котором я их набрасываю, нумерую и озаглавливаю, причем отмечаю день.
Суббота, 21 июня. Вот уже около тридцати шести часов я почти не перестаю плакать, вчера я легла совсем измученная.
За обедом у нас было двое русских, а также Божидар; но я была никуда не годна. Мой скептический и насмешливый ум куда-то исчез. Случалось мне терять родных, бывали другие горести, но мне кажется, что я никогда не оплакивала никого так, как я оплакиваю того, кто только что умер. И это тем поразительнее, что, в сущности, это не должно было совсем меня огорчить, скорее даже должно было бы меня радовать.