Чудовище, принесшее ей это известие, сделало бы лучше, если бы убило ее.
Была в мастерской, и Робер-Флери очень хвалил меня, но, вернувшись, я все-таки плакала, потом поехала к т-те G., где все, начиная с прислуги, в трауре и с заплаканными глазами.
Эти англичане всегда поступали гнусно с Бонапартами, которые всегда имели глупость сноситься с этой подлой Англией, к которой я чувствую ненависть и ярость.
Можно увлекаться, даже плакать, читая роман. Как же не быть взволнованной до глубины души этой страшной катастрофой, этим ужасным, раздирающим сердце концом!
В результате -- целая партия без пристанища. Им нужно какого-нибудь принца, хоть для виду, я думаю, что они не разъединятся, некоторые, наименее скомпрометированные, присоединятся к республике, но другие будут продолжать поддерживать какой-нибудь призрак. Впрочем, кто знает? Раз римский король умер, не подумают ли, что все кончено?
Умереть? В такую минуту! Умереть в двадцать три года, быть убитым дикарями, сражаясь за англичан!
Я думаю, что в глубине своих сердец самые жестокие из врагов чувствуют нечто вроде угрызений.
Я читала все журналы, даже те, которые бранятся, я обливала их слезами.
Будь я француженка, мужчина, бонапартист, я не могла бы быть более возмущенной, оскорбленной и безутешной.
Ну, подумайте только об этом юноше, которого заставили уехать глупые шутки грязных радикальных журналов, об юноше, которого окружили и убили!