Английская пресса возмущается подлостью спутников принца. А у меня, которая тут ни при чем, при чтении этих вопиющих подробностей захватывает дыхание, и слезы выступают на глаза. Никогда не была я так взволнована, а усилия, которые я делаю в течении дня, чтобы не плакать, стесняют мне грудь. Говорят, что императрица умерла сегодня ночью, но ни один журнал не подтверждает этой ужасной, но вместе и утешительной новости. Меня бесит то, что так легко было бы предупредить это преступление, это несчастье, этот позор!
На улицах еще видны люди, пораженные случившимся, и некоторые продавщицы газет еще плачут. А я, я поступаю как они, вполне признавая, что это необъяснимо и неестественно. Мне так бы хотелось надеть настоящий траур с крепом. Это соответствовало бы вполне моему настроению.
Что вам-то до этого? -- скажут мне. Я не знаю, что мне до этого, только это меня очень огорчает.
Никого нет, я заперлась у себя, мне нечего рисоваться, и я заливаюсь слезами, что очень глупо, потому что это ослабляет глаза; я это чувствовала уже сегодня утром, когда рисовала. Но я не могу успокоиться, думая об этих фатальных, ужасных, страшных случайностях, окружающих эту смерть, и подлости его спутников.
Так было легко избежать этого!
Среда, 2 июля. Прочитав новые показания английских солдат, я приехала в мастерскую такая взволнованная, что пришлось выскоблить все написанное сегодня и уехать.
До субботы я успею сделать профиль Дины, которая на столько же похорошела, на сколько я подурнела.
Среда, 16 июля. Я необыкновенно утомлена; говорят, что так начинается тифозная горячка.
Я видела дурные сны. А если я умру? И вот я совсем удивлена, что меня не пугает смерть. Надо мне сделать свое завещание.
Я начинаю работать с восьми часов утра, а к пяти часам бываю такая усталая, что весь вечер потерян, однако же надо мне написать свое завещание.