Как может моя рука оказаться неспособной выполнить то, что хочет выразить душа?... Полно!
О, Боже мой, на коленях умоляю Тебя... не противиться этому счастью. Смиренно, простершись во прахе, умоляю тебя... даже не помочь, а только позволить мне работать без особенных препятствий.
Понедельник, 7 августа. Улица! Возвращаясь от Робера-Флери, мы велели ехать улицами, окружающими Триумфальную арку; было около шести часов и притом лето. Привратники, дети, мальчишки, рабочие, женщины, все это толчется у дверей, сидит на скамейках или болтает перед винными лавочками.
Но тут есть картины очаровательные! Положительно очаровательные! Я далека от того, чтобы сводить все на копию -- это дело посредственностей; но в этой жизни, в этой правде есть восхитительные сцены! Величайшие мастера велики только правдой.
Я вернулась, восхищенная улицей, и те, которые смеются над натурализмом, -- дураки и не понимают, в чем дело. Нужно суметь схватить природу и уметь выбирать. Все дело художника в выборе.
Четверг, 17 августа. Мне кажется, что Робер-Флери составил обо мне очень верное мнение: он принимает меня за то, чем я желала бы казаться, т. е. находит меня очень милой или, говоря серьезно, считает меня совсем еще молодой девушкой, даже ребенком, в том смысле, что разговаривая, как женщина, я в глубине души и перед самой собой чиста, как ангел.
Я, право, думаю, что он уважает меня в самом высоком смысле этого слова; я была бы очень удивлена, если бы он в моем присутствии сказал что-нибудь неприличное. Я всегда утверждаю, что говорю обо всем... Да, но на все есть своя манера, в разговоре может быть больше, чем приличие, может быть щепетильность; я, может быть, разговариваю, как женщина, но употребляю метафоры, маскирую выражения так, что, кажется, будто я и не касаюсь того, чего не следует. Это то же самое, как если бы я сказала: "вещь, которую я написала", вместо того, чтобы сказать: "моя картина".
Никогда, даже в разговор с Жулианом, я не употребляю слов -- любовник, любовница, связь -- этих обыкновенных и точных выражений, которые заставляют предполагать, что все говорит о вещах, хорошо знакомых вам.
Не забудьте, что по этому дневнику вы не можете знать меня, здесь я серьезна и без прикрас. В обществе я лучше: в моем разговоре попадаются удачные обороты, образы, новые, свежие, забавные вещи.
Я глупа и тщеславна... Я уже готова думать, будто академик Робер-Флери меня понимает так, как я себя понимаю, и, следовательно, должен ценить мои побуждения.