Среда, 2 сентября. Я делаю рисунок для Фигаро, но с часовым перерывом. Ужасная лихорадка. Я больше не могу. Я еще никогда не была так больна; но так как я никому не говорю об этом, я выхожу и работаю. К чему говорить? Я больна. И того довольно! Разве это поможет, если я буду болтать об этом! Но выходить?!. Это такая болезнь, которая позволяет выходить в минуты, когда чувствуешь себя несколько лучше.
Четверг, 11 сентября. Я начала во вторник этюд голенького ребенка; это пригодится для какого-нибудь сюжета, если только удастся.
Вчера приходил архитектор. Брат его спрашивает, почему мы так давно не были. Мы отправляемся в Булонский лес уже довольно поздно, к тому времени, когда Жюль делает свою обычную прогулку. Я прихожу, усаживаюсь на его обычное место. Можно себе представить удивление всех трех, когда они нас там находят. Он протягивает мне обе руки, а на обратном пути он едет в нашей карете, а тетя -- с его матерью.
Суббота, 13 сентября. Мы друзья, он меня уважает, он меня любит, я интересую его. Он сказал вчера, что напрасно я мучаюсь, что я должна была бы считать себя очень счастливой... Ни одна женщина, говорит он, не имела еще такого успеха, да еще в такое короткое время работы...
-- Вас знают. Так и говорят: m-lle Башкирцева -- и все знают вас. Настоящей успех! Да ведь вот -- этого мало: подавай вам два Салона в год. Достигнуть, достигнуть, как можно скорее... Впрочем, это естественно -- при честолюбии. Я сам прошел через это и т. п.
А сегодня он говорит:
-- Меня видят с вами в одном экипаже! Хорошо еще, что я болен, а то сказали бы, что я делаю ваши картины.
-- Да и так уж говорили! -- прибавил архитектор.
-- Но не в печати, по крайней мере...
-- Этого еще не доставало!