-- Почему вы не попросите лошадей у вашего отца? -- говорю я ему.
-- Я просил, но если бы вы знали, до чего все А. суровы.
Мне было неприятно видеть его в этом жалком извозчичьем экипаже.
Сегодня мы уезжаем из отеля "Лондон", мы сняли большое и прекрасное помещение на первом этаже на Via Babuino. Передняя, маленькая зала, большая зала, четыре спальни, studio и комнаты для прислуги.
16 марта. К десяти часам приходит Пьетро. Зала очень велика и очень хороша: у нас два рояля. Я принялась тихонько наигрывать "Песню без слов" Мендельсона, а А. запел свой собственный романс. Чем серьезнее и горячее он становился, тем более я смеялась и становилась холодна. Для меня -- невозможно представить А. серьезным.
Все, что говорит любимая женщина, кажется очаровательным. Я иногда могу быть забавной для людей равнодушных ко мне, для неравнодушных -- и подавно. Среди фразы, преисполненной любви и нежности, я говорила какую-нибудь вещь -- неодолимо смешную для него, и он смеялся. Тогда я упрекала его за этот смех, говоря, что я не могу верить ребенку, который никогда не бывает серьезен и который смеется, как сумасшедший, от всякого пустяка. И так -- много раз, так что он наконец пришел в отчаяние. Он стал рассказывать, как это началось: с первого вечера -- на представлении Весталки.
-- Я так люблю вас,-- сказал он,-- что готов Бог знает что сделать для вас. Скажите, чтобы я выстрелил в себя из револьвера, я сейчас сделаю это.
-- А что бы сказала ваша мать?
-- Мать моя плакала бы, а братья мои сказали бы:
"Вот нас стало двое, вместо троих".