Но тогда что-же, что-же?
Завтра, или послезавтра, или через неделю явится какой-нибудь пустяк, который совершенно изменит течение моих мыслей, а затем все это повторится сначала, а там дальше — смерть.
Пятница, 2 мая 1884 г.
Вчера вечером, вся еще погруженная в похоронные мысли, я все-таки отправилась к m-me Hochon, чтобы выслушать несколько похвал своей картине. Черное платье, декольтированный бархатный корсаж, кусок черного тюля, наброшенный на плечи, и фиалки на груди… Занимались музыкой. Массенэ играл и пел. Пел еще любезный, всегда восхищенный и восхитительный Каролюс Дюран. Там были г-да Флери, Моделэн Лемэр, г-да Франчези и Канробер. К столу меня повел маршал. Затем были еще живописцы: Мункачи с женой, Геберт и др… Надо, в самом деле начать выходить: этот вечер в интимном кругу на меня хорошо подействовал.
Так как лил дождь, то я отправилась к Жюлиану, Он говорит, что, пожалуй не дал бы обеих рук за то, что я получу медаль, но полторы руки он готов поставить на карту, и что он не стал бы этого говорить, если бы не был почти уверен в успехе. Провела хороший вечер с Жюлианом и Тони Робертом Флери. Флери говорит мне, что он подвел своего отца к моей картине, не говоря ему, кто ее написал, и его отец нашел ее très bien, très bien — именно так и сказал!
Воскресенье, 4 мая 1884 г.
С понедельника я ничего не делаю. В течение целых часов я сижу сложа руки. Грезишь ни весть о чем, или же о любви. Гонкур говорит, что у женщин всегда есть какая-нибудь любовная страстишка, вблизи или вдали. Это иногда весьма справедливо.
Вторник, 6 мая 1884 г.
Я с ума схожу от желания писать. Могу ли я писать? А между тем меня словно толкает какая то непобедимая сила. О, это уже с давних пор. Начиная с романа, начатого в 1875 г. и до сих пор неоконченного… Да еще стихи, до того и после, все время… Теперь я дошла до той точки, когда все эти грезы и все схваченные на лету наблюдения хотят словно облечься в плоть. Порой кажется, что у тебя в голове готов сюжет для десятка книг. Не знаешь, с чего начать, и когда принимаешься за осуществление этих грез, останавливаешься на десятой странице.
Я вам потому это рассказываю, что отмечаю здесь все свои отдельные настроения. У меня даже есть масса написанного, но я смеюсь над своими претензиями. Порядочная это была бы глупость — писать! Я борюсь с собой, отказываюсь, говорю себе нет, смеюсь над собой — ибо я слишком боюсь быть смешной в глазах других, — а страсть эта непреодолима!