Все мое внимание было поглощено сестрами Готье. Господи, до чего они хороши! Словно гурии Магометова рая. Бархатные глаза, несколько орлиный контур носа, закругленный книзу, розовые щеки, сочные, красные губы… Они чудно хороши!
Воскресенье. 11 декабря 1876 г.
Я была в церкви. Погода так хороша, что я пошла погулять после того, как попробовала кататься на коньках. Я была на катке в то время, когда там никого не было. Вечером я пошла в оперу. Гладко причесанные спереди волосы легкими волнами падали на затылок, а затем снова несколькими локонами собраны были спереди. Эта прическа вполне гармонировала с русским костюмом — батистовой шемизеткой под фуляровым платьем, тем самым, в котором я бывала в парижской опере.
Мой наряд и прическа сильно изменили меня. Я походила на картину. Я не стану восхвалять свою красоту, предоставляю это другим, — я отдаю только справедливость всему ансамблю…
Все это прекрасно! Но теперь следовало бы спать, а не столбенеть перед этим Титом Ливием всяких горестей… Нынешний вечер я презираю себя, презираю и эти записки.
Понедельник, 12 декабря.
Б. поднес мне букет со словами: «Эсмеральде от Квазимодо. Эти цветы невинны и их можно поднести такой чистой голубке, как вы. Пестрый букет был бы недостоин вас».
Когда этот человек начинает в таком тоне шутить и привирать, он делается заразительно комичным.
Газеты описали платье, в котором я была в опере третьего дня вечером. Вот что было сказано о нем:
«M-lle Башкирцева была восхитительна в тяжелом шерстяном платье, напоминающем древний римский костюм, полный самой изысканной простоты».