«Дорогой учитель!
Мне следовало бы радоваться, услышав Ваш отзыв о моей картине. А между тем я почти недовольна! Только не думайте, ради Бога, что я скромничаю! Я говорю совершенно искренно. Мне хотелось бы убедить вас в том, что я заслуживаю полной откровенности, что я не ошибаюсь на счет себя и что я способна выслушивать самую жестокую правду, так как твердо убеждена, что наступит день, когда я буду заслуживать и лестной правды. Впрочем Ваше тонкое чутье истинно великого художника поможет Вам понять мое строгое отношение к себе. Имею ли я право смягчить эту строгость? Да, если Ваше мнение строго справедливо. Вы сказали: «хорошо», а о некоторых деталях — даже «очень хорошо». Но ведь это очень растяжимое понятие. Что значит хорошо? Сравнительно с кем и с чем? Я не хочу этого относительного одобрения, — для меня оно не имеет ровно никакого значения. Что сказали бы Вы, если бы увидели эту картину в Салоне? Нашли ли бы Вы ее хотя бы «удовлетворительной», если бы автор картины был Вам неизвестен?
Вы, быть может, и не откажетесь от своих слов относительно данной картины, но я прошу Вас не быть снисходительным в будущем. Я этого требую у Вас во имя того чувства дружбы, которое Вы питаете к вашей гордой собой ученице.
Мария Башкирцева».
Что мне ответит Флери? Если моя картина хороша, я буду горячо благодарна Богу. Благословение старого петербургского архимандрита, пославшего мне икону Богоматери, принесло мне, значит, счастье. Но если бы даже Флери и другие сказали «отлично», то и тогда я не чувствовала бы себя счастливой, так как это не максимум того, что в моих силах.
Воскресенье, 7 октября 1883 г.
Сегодня впервые показалась луна. Когда я заметила ее, она оказалась налево от меня, и я была очень огорчена. Неправда ли, какое банальное, пошлое суеверие? Но почему оно пошлое? — спрошу я, — ведь и Наполеон и Цезарь были суеверны, если уж ограничиться только этими двумя знаменитостями!.
Совещание М. Башкирцевой (картина находится в Люксембургском музее).
Понедельник, 8 октября 1883 г.