— Ладно, я скажу: я не люблю тех, кто часто шепчется на корме.
— Ах, вот оно что… — залившись краской, сказал Бен. — Что же ты еще скажешь?
— Твоя дружба с Теодорико — баловство. Есть белые, которые повсюду кричат о своей любви к людям, а потом травят гончими негритянских девушек…
— Да, есть и такие, — кивнул головой Бен. — Продолжай, Томас.
— Очень плохо быть негром, — сказал я. — Разве ты не видел, как сжигают на костре негра? Разве ты не слышал, как плачет черная мать над пеплом весной, когда цветут сады и каждый цветок велит сердцу веселиться?
Бен вздрогнул и сказал:
— Я все видел и слышал, Томас, но я, Бен, не такой. Мой отец в тюрьме. Он коммунист. Знаешь ли ты, что это такое!
— Да, знаю, Бен, но ты об этом молчи. Капитан Дэв узнает, не сладко тебе придется…
— Таких, как Дэв, — тысячи, а таких, как мы, — миллионы, — сказал Бен. — Эх, Томас, Томас, ты хороший рулевой, «Белая стрела» слушается тебя, как дочь, а на тебя жалко смотреть, когда Дэв говорит с тобой…
— Он может оставить меня без хлеба. Скажи, кто возьмет на службу старого Уиллока? Может быть, ты, Бен, позабыл, как грыз в гавани зерна маиса?