"Покров и безмолвие, -- говорит он, -- есть предпочтительное убежище истины, и обладающие ею не могут довольно взять предосторожностей, дабы сохранить ее в чистоте..." Покров и безмолвие в таких истинах, которые изливают блаженство на человечество вообще, есть преступление, наказание заслуживающее, и обладающие ими не могут довольно стараться означить оные.
Новый гиерофант думает о древних законоположниках, чтобы им не надлежало совсем погребать таинства науки их в сокровенности, но токмо наложить покров на важнейшие пункты и открытие оных поставить мздою трудов и постоянности. "Одним словом, -- говорит он, -- я бы на место их возвестил таинство", то-есть что он хочет сказать, что уже его и возвещает "яко истину покровенную, а не яко непроницаемую, и я имею счастие знать доказательство, что сие определение было бы гораздо лучше".
Вот какими половинооткровенными внушениями он старается уверить, что он просвещен в сверхъестественной премудрости разумною причиною и ею избран быть апостолом ее! Но как обрел он пред всеми другими себе подобными удостоиться сего откровения, того он не сказывает, и видно, что сие, то-есть главное, его таинство покровенное и непроницаемое; но в самом деле оно есть ни то, ни другое, ибо представляющаяся мечта в воображении, заблуждшем в мысленных пределах, не может сделаться бытием существенным. Притом мы его спросим, как может в разумной причине, определенной всевышним творцом управлять вселенною, находиться ко одному к нему столько благости. Если сия причина справедлива, то она не долженствовала бы лишить сей же благости и других, которые не меньше добродетельны или еще и больше, нежели сей избранник; ибо прямая добродетель не тщеславна и не пустоглаголива; однако, по уверению его, причина разумная, кроме любимцев своих, никому еще не сообщилась. Если он скажет, что он трудом и исканием своим нашел тайное средство познать ее и быть ею предводительствуем, -- вот изрядная поверенная божества, которая познания себе определила в приобретении некоего таинства, от всех сокровенного! Из чего явствует, что присутствие такой причины, которой познание и благость зависела бы от таинства, малым числом людей приобретенным быть могущего, не соответствовало бы цели ее подавлению; ибо таких любимцев сей мнимой причины, как посланник ее, столь мало в рассуждении всеобщества, над которым власть и управление ее простираться долженствуют, что число их в нуль превращается; и потому все люди, кроме обретателей таинства, доставляющего познание ее, несмотря на определение от бога сей причины к правлению ими, были бы оставлены собственному своему управлению.
По мнению его, разность в религиях, между коими, так, как он уверяет, не находится и двух единообразных, происходит от того, что "люди не следуют единому предводителю и потеряли из вида единственный свет, могущий их просветить и согласить. Свет же сей есть ли иное что, как не сия причина действительная и высшая, которая должна держать равновесие между чувственными их и разумными способностями..."
Мы умолчим о том, что приличествует ли причине, правящей всею вселенною, держать весы для уравнения способностей чувственных с разумными; но только спросим его, как возможно, чтоб причина, поставленная править, предводительствовать и просвещать, допускала людей утопать в заблуждениях, гибель им уготовляющих, и дозволяла б им "возлагать на себя мрачный покров"? И не лучше ли бы ей вместо бесполезного развешивания разумных и чувственных способностей предохранить людей от заблуждения, а наипаче проповедника своего соблюсть от оных, снабдив его для того потребною мерою здравого рассудка?
"Не можем мы о бытии ее", то-есть о причине, правительнице натуры, "сомневаться, хотя тщание человека познать и изъяснить (власть сея причины) весьма редко награждено было довольным успехом и просвещением".
Здесь заметить надлежит обыкновенное его противоречие, ибо он чрез страницу уверяет, что "человек имеет нужду только в самом себе, дабы признать бытие сея причины действительный и разумный и дабы чрез нее достигнуть до причины первыя и единственный..." Каким же образом тщание человека познать сию причину редко награждается, когда довольно только и того, чтоб признать бытие ее, дабы достигнуть не только познания ее, по и познания первой причины, все сотворшей?
А немного ниже на той же странице говорит, что причина поставлена управлять веществом, "невзирая на то, что существа, населяющие сию вселенную, постигают ее или нет, она каждому из них подаст помощь".
Когда она каждому подает помощь, то отчего же тщание человека познать ее весьма редко награждено было довольным успехом? Стало, помощь сия остается без помощи! И как возможно согласить то, что довольно признать бытие сей причины, дабы достигнуть познания ее с тем, что не только одного признания сего довольно, но и самое тщание к тому редко награждаемо бывает? Видно, что и его тщание неполным успехом награждено, понеже он не может себя предохранить от столь частых противоречий, несмотря на то, что он удостоен быть любимцем ее.
"Поелику действие причины действительный и разумныя есть всеобщее, то должно было человеку и по чувствованию и по размышлению познать необходимость ее..." Когда бы действие действительный причины было действительно, тогда бы сомнительное предложение: "должно было", не имело бы своего места; но в самом деле то неотменно было, чему, по мнению его, быть надлежало бы; когда же оно не есть, а остается при том, чтоб "должно было", и сия мнимая причина действительная не употребляет действия своего спасти человеков от пагубных заблуждений и не печется о предохранении от оных или о просвещении их, а ожидает, чтобы люди сами нашли средство познать ее, то название страдательной ей больше приличествует, нежели действительной.