Послушаем, каким средством должно узнать о правдивости сих законов.
"Спрашиваю здесь: когда подданный присягнул или почитается присягнувшим в верности государю, то государь имеет ли право освободить его от присяги, какие бы ни произошли из того выгоды для государства? Обычай государей не требовать согласия жителей меняемых стран де доказывает ли, что прежняя присяга не была свободная, что и новая таковая же будет? Сей поступок может ли быть когда-нибудь сходствен с теми понятиями, которые хотят нам дать сами законодатели о правлении законом?" Здесь кажется, что он паки ободрился и думает, что принесенным извинением государям он приобрел право им делать вопросы. Но к большей ясности сего рассмотрения и удостоверения, что законы сотворены человеком, лишенным своего путеводца, то-есть действующей причины, он так рассуждает:
"В том правлении, которого истину и нерушимое существование я возвестил, сии промены также в употреблении, в принятых правлениях чинимые, суть токмо изображения оных, потому что человек не может ничего изобретать: но производства оных суть отменны и происходят от таких побудительных причин, которые учиняют праведными все о том приговоры, то-есть что промен здесь свободный и добровольный с обеих сторон, люди не почитаются привязанными к земле и как бы составляющими часть владения; словом: сущность их не смешивается с сущностию временных владений". Вот какими убедительными доказательствами он старается изобличить государей в присвоивании власти, себе не принадлежащей!
Потом он опорочивает гражданские законы, в коих находит главнейшее неудобство то, когда оными определяется разводить браки не за прелюбодеяние, но ради иных причин, о чем он так изъясняется: "Прелюбодеяние есть единственная причина, по которой могут быть законно разведены супруги..." Он ни во что считает несходствие нравов и мыслей, неустройство домашнее, бесплодие, за собою влекущее, отвращение, ненависть, бывающую иногда источником жесточайших преступлений; но прелюбодеяние в случае неравенства, происходящего или от сложения, или от лет, не бывает причиною злодейских умышлений, разве токмо в случае превосходной страсти к другому предлогу, что редко бывает. И тогда могущее произойти от оной преступление долженствует отнестись к вышеупоминаемым бедственным чувствиям, рождающимся от несчастного бракосочетания; следственно, хотя прелюбодеяние и достаточно к определению развода там, где развод в употреблении, однако меньше имеет сильных причин к оному, нежели изъясняемые нами несогласности как в нравственном, так и в натуральном сношении супругов. "Итак, когда гражданский закон последует другим рассуждениям, тогда не сомнительно возвещает, что он не имеет первой идеи сего обязательства".
Никакой другой идеи иметь о брачном сочетании гражданский закон не одолжается, как ту, которая представляет благоденствие сочетавшихся и от того пользу, изливающуюся на целое общество; следственно, надлежит ему определять развод для тех токмо причин, которые больше к сему препятствуют, а не для каких других, вымышленных поврежденным воображением.
Он говорит, что "супружество не долженствует быть дело рук человека, равно как прочие его дела; понеже как человек сей не должен сам собою заключать союза, то не имеет права разорвать оный; понеже, наконец, предаваться прелюбодеянию есть самовластно отвергать волю причины всеобщей временной, которая почитается заключившею обязательство и послушаться такой воле, которую она не одобрила..." Здесь надобно заметить важнейшее его противоречие, ибо он сими словами, что дела человека не долженствуют быть рук его, отнимая у него волю, которую он ему прежде приписывал, делает человека страдательною махиною и хочет, чтоб оною действовала мнимая его временная причина. Но кто не видит, что из исследования такому учению последовало бы разрушение общественного союза и нравственных добродетелей, понеже всякий, наклонный к порокам, находил бы оправдание деяниям своим, противным общественному благу, в том, что не сам он действует, но причина временная, ибо все деяния человеческие не от его рук, но от нее происходят. Каким образом супружество не долженствует быть дело рук человеческих, то сие, будучи под тем же покровом, которым он покрывает все свои мечтания, столько же невразумительно, как сии последние ничтожны. Ибо нельзя понять, когда молодой человек, почувствуй страсть к приятному предлогу и влеком врожденным во всех тварях естественным побуждением к сочетанию обоих полов, захочет исполнить цель и намерение натуры, как он тогда не должен ничего делать, а ожидать, чтоб совокупление сие учинила действующая причина, для того что супружество не есть дело рук его. "Итак, поелику, -- продолжает он, -- воля человека всегда предшествует деяниям его, то не может забыть себя в телесных делах своих без того, чтоб не забыть себя прежде в своем хотении; почему, вдаваясь ныне прелюбодеянию плотскому, он соделывает вместо одного два беззакония".
Когда все деяния человека от воли причины мнимой временной зависят, то уже воля сей причины, а не его предшествует деяниям его. "Не может забыть себя в телесных делах своих без того, чтоб не забыть себя прежде в своем хотении..." Последнее предложение никакого смысла но представляет, понеже всякий человек имеет хотение, чтоб пользоваться удовлетворением оному, которое хотение бывает мертво, коль скоро исчезает надежда к удовлетворению; для того никто без сей надежды хотения иметь не будет, почему и доказательно, что желание человека относится к самому себе и с ним соединено; но всякий человек имеет желание для себя и дабы пользоваться им; следственно, невозможно ему в хотении позабыть самого себя, когда хотение рождается для самого себя.
Что ж принадлежит до плотского прелюбодеяния, которым человек соделывает два беззакония, сие значит, что первый человек прежде еще, нежели имел жену, отступил от данного ему закона и тем соделал прелюбодеяние, а после плотское его прелюбодеяние было другое, так что сие последнее по имеет места, когда не предшествует ему первое.
"Ежели читающий сие одарен разумением, легко может распознать в плотском прелюбодеянии некоторые яснейшие знаки прелюбодеяния, соделанного человеком прежде его покорения закону стихий..." Всякий читатель, одаренный благоразумием, легко может распознать из половиноскрытых и мечтательных рассуждений нелепые бредни, коими готовится проповедник временной причины владычествовать, над подобными себе.
"Но сколько желаю, чтоб всякий достиг сего разумения, столько обязанности мои запрещают мне давать малейшее о сем объяснение..." Обязанности наши принуждают чувственными {В издании 1790 г. напечатано "чувствительными".-- Ред. }, а не мысленными доказательствами разрушать химеры его, на которых он основывает гордость и тщеславие свое. "Сверх того, для моего собственного блага желаю лучше стыдиться беззакония человеческого, нежели говорить об оном..." Для собственного его блага мы желаем, чтоб он, устыдясь бредней своих, не провозглашал оные столь утвердительным и смеха достойным образом.