Если бы мы самим делом хотели возражать на такой музыкальный вздор, уху и понятию противный, то бы мы по справедливости подвергнулись нареканию, что и мы столько же отступили от здравого рассудка, сколько сам сочинитель, порабощенный надменному тщеславию своему, принуждающему его употреблять все силы свои, дабы уничтожить оный. Правда, он, почувствовав, что он необыкновенно заврался, прибавляет: "Без сомнения, чувствуют они (читатели), что я представляю аллегорию, когда говорю, что ежели бы совершенный строй пребыл в истинном своем естестве, то зло еще бы не родилось, ибо по силе выше утвержденного начального положения невозможно порядку музыкальному в своем частном законе быть равным с высшим порядком, которого он есть токмо изображение". Но сими словами он утверждает, что он не аллегорию представлял, но делал в прямом смысле слов описание высшего порядка изображением музыкального порядка, понеже, по уверению его, сей порядок есть изображение первого.
После таких благоразумных рассуждений он говорит: "Но везде удерживают меня благоразумие и долг мой, ибо в сих материях единый пункт ведет ко всем прочим; и если бы заблуждения, которыми науки человеческие заражают мой род, не принудили меня предпринять защищение его, не принялся бы я никак писать ни о котором из них". Забавно кажется видеть человека в одно время напоминать о своем благоразумии и предлагать рассуждения, совсем оному противные! И может ли быть благоразумие в таком отвратительном самохвальстве, что он принужден предпринять защищение всего рода человеческого? И в чем состоит сие защищение? В сумасбродных бреднях, никому не понятных! Он, не размысля, что для истребления заблуждений, или, по его сказать, для защищения от них, надобно было писать вразумительно, печется только о удовлетворении честолюбия своего; и для того безбоязненно приписывает себе достоинство защитника рода человеческого, а чрез то дабы по скромности своей хотя безмолвным образом объявить, что он сотворен для изведения человеков из заблуждений к пагубе, их сопровождающих, почему они, будучи ему обязаны избавлением своим, должны с почтением на него возводить взор свой, так, как он прежде уже сего и требовал. Прилично ли такому мрачному писателю возноситься защищением рода человеческого? Присвоение себе такой славы непростительно бы было и в том, который, предлагая учение свое ясно и вразумительно, просветил бы совершенно род человеческий. Но справедливое достоинство не надменно и не самохвально: оно не знает пышных изражений, которыми мнит лживое обратить на себя удивление; оно старается быть полезным, укрываясь под скромностию своею, а не под покровом гордости, ежечасно возвещающей о своей глубокой мудрости и сверхъестественном познании. Не науки заражают род человеческий, но невежество и лживые рассуждения, возвышающие мечты на жертвенник правды.
Вот еще одна из его истин, которая, хотя не столько важна, как та, что "божество есть квадрат или человек не имеет права подчинять себя начальной власти и вступать в какое-либо обязательство", или как та истина, что "человек может познаниями и качествами своими приобресть право рабства над подобными себе", однако странностию своею требует отличения. Он уноряст, что "совершенный строй все смиряет и приводит в стройность, то нельзя сомневаться, что и после переворота стихий начала, бывшие с ними в сражении, должны обрести прежнее свое спокойствие, из чего, ежели отнести сие к человеку, должны мы познать, сколько может истинное познание музыки предохранить его от страха смерти, потому что сия смерть есть не что иное, как трель, которая оканчивает расстроенное состояние человека и приводит его к четырем согласиям".
Хотя его благоразумие и не могло его удержать от жестокосердого прекращения жизни рода человеческого смертоносною трелью, однако наше благоразумие не позволяет нам больше шествовать за сим новым Орфеем, не воскрешающим, как древний, но умерщвляющим трелью подобных себе; и для того при сей трели мы прекратим наше исследование бредней его, пожелав ему больше здравого рассудка, нежели сколько он его имеет.
ПРИМЕЧАНИЯ
П. С. БАТУРИН
Вопрос об авторстве "Исследования книги о заблуждениях и истине" на протяжении долгого времени являлся историко-литературной загадкой. Еще в конце 50-х годов прошлого века эту загадку пытался разрешить библиограф M. H. Лонгинов, но безуспешно. Высказывалось мнение, что обозначение места и года издания: "В Туле -- 1790 г.", не более как мистификация и что книга вообще не могла быть напечатана в Туле, так как там в XVIII веке не было типографии.
Все эти вопросы и недоумения получили свое окончательное разрешение с опубликованием в 1918 г. в журнале "Голос минувшего" отрывка из записок писателя XVIII века Пафнутия Сергеевича Батурина, из которых узнаем, что он и является автором "Исследования книги о заблуждениях и истине". П. С. Батурин служил несколько лет в Калужском и Тульском наместничестве в качестве судебного советника по гражданским и уголовным делам. Кроме своих непосредственных служебных обязанностей П. С. Батурин ведал еще делами калужского театра и типографии, заведенной наместником H. M. Кречетниковым по его совету и настоянию. В этой типографии Батурин напечатал ряд своих произведений и переводов. Перечисляя названия книг, напечатанных в калужской типографии, Батурин указывает: вместе с ними "печатано было возражение, которое я сочинил на книгу "О заблуждениях и истине", содержащую науку мартинистов, обнаруживающее таинственные их числа и прочие нелепости" ("Голос минувшего", 1918, No 4--6, стр. 176).
Обстоятельства напечатания книги также выясняются из "Записок" П. С. Батурина. В 1788 г. наместник Н. М. Кречетников перенес свою резиденцию из Калуги в Тулу, куда были переведены все ведомственные учреждения наместничества. Сюда переехал и П. С. Батурин, привезший с собой из Калуги печатный стан и типографские шрифты. В Туле и было напечатано "Исследования книги о заблуждениях и истине".
Биографические сведения о П. С. Батурине скудны, так как опубликована только третья и то не весьма хорошо сохранившаяся часть его мемуаров. Предыдущие две части, где, должно быть, была изложена биография автора, не обнаружены.