Затруднение различать минералы от растения происходит, по мнению его, от того, что "разность родов существ телесных всегда содержится в пропорции геометрической четверной". Таким образом, между камнем и дубом, между журавлем и быком находится четверная геометрическая пропорция. Читай таковые нелепости, мне кажется видеть Моллиерова Скангарелу13, который в уверении, что его никто не разумеет, с пышностию произносит: "субстантивус", "дативус" и проч. Господа Бюфон и Бонет совсем другим образом в натуральной истории делают свои рассуждения.
"Прогрессия числа, -- продолжает он, -- есть непрерывна, не имеет границы, ниже какого-либо отделения. А для совершенного узнания степени какого члена и сой прогрессии потребно знать хотя один радикс (корень); но сие знание человек потерял, лишась первобытного с моего состояния. Он не знает ныне радикса никакого числа, потому что он не знает первого из всех радиксов". Каким же образом он имеет познание о сих радиксах? Си хочет заставить думать о себе, так как будет явственно далее, что он имеет сношение с божеством, которое удостоило его откровением своим. Между тем он и предосторожность упрек, которые читатели имеют право за противоречия и невразумительность ему делать, сказывает, что намерение и долг его препятствуют ему говорить открыто, хотя он при начале своей книги и сказал, так, как мы выше упоминали, что он предпринимает писать ради блага рода человеческого. Нельзя не удивляться ему странному долгу, который препятствует ему говорить открыто; кажется, что быть полезным подобным себе есть священнейший всех долгов, и потому никакой другой долг не мог бы ему запретить исполнить свое обещание и принудить умолчать о тайнах, заключающих в себе благо человеческое.
"Если бы человек имел такую химию, -- продолжает он, -- помощию коея мог бы он, не раздробляя тел, поймать истинные их начала, то увидел бы, что огнь есть собственность животных, вода -- собственность растения, и земля -- минерала; тогда нашел бы он вернейшие знаки для распознания истинного естества существ". Когда человек не имеет сой химии, о которой ou говорит, каким же средством он узнал принадлежность каждой тихий к особливому царству? Но понятия его в химии такое же имеют свойство мрачности, как и все, о чем он пишет, ибо искуснейшие химики, как, например, Глаубер, Бехор, Шталь и проч., нашли в испытаниях своих, что все стихии имеют во всех телах смешение и ни одна из них особенно ни над каким царством не владычествует и к нему не присвоена.
Удивительно покажется, что он после объявления емкого, что его намерение и долг препятствуют ему говорить, открытие, так себе противоречит: "...если я во всякой пищи направляю к истинному началу мысль человеческую, то, без сомнения, мои изыскания будут не столь томим, как сих исследователей...", тех, кои основывают свое учение по на воображениях, но на доказательствах ощутительных; "ежели примечатели действительно имеют омерзение к потаенным качествам, то прежде всего надлежит им переменить свой путь", подражая ему, взять путь мечты, "ибо воистину нет мрачнее и сокровеннее той дороги, на которую они желают нас привлечь". Воистину нет ничего мрачнее и сокровеннее тех потаенных качеств, о коих химерико-таинственный проповедник непонятными изречениями рассуждает. И каким образом он может направить мысль человеческую к истинному началу и учинить его изыскания не темными, когда намерение и долг его препятствуют ему говорить откровенно? А для направления мысли человеческой к истинному началу и представить изыскания светлые надобно говорить открытие и вразумительно; без того все тайные его слова, все числа, мнимую науку в себе содержащие, и все его самохвальное внушение о своем сверхъестественном познании не направят на путь истинного начала мысль человеческую и не подадут хорошего разумения о понятии его.
В начале второго своего отделения он, рассуждая о страдания скота и за что оный столь часто бывает лишен чувственного блага, которое учинило бы его столько счастливым, сколько скоту прилично, говорит: "Мог бы я объяснить сие затруднение, ежели б позволено мне было распространиться о союзе вещей и показать, до чего дошло зло ради заблуждения человека..." Изрядный способ избрал наш глубокий писатель в отрицании своем истолковать вещи, о коих рассуждает! Объявя только, что ему не позволено или долг его препятствует быть вразумительным, он думает, что достаточно оправдал себя в нелепом своем писании. Но когда ему позволено было составить книгу в 540 страниц из непонятных и странных предложений, то, кажется, не много преступил бы он сие позволение, прибавя еще несколько строк к объяснению сего затруднения. Однако он не оставил отчасти изъяснить оное, дабы не усомнились в чудоявляемом познании его, сказав, что "земля не есть более дева, и сие то подвергает со и плоды ее всему множеству зол, воспоследовавшему от потеряния девства ее".
Сие означение причины зла противоречит прежним его утверждениям и происходит из того же источника химер, ил коего проистекли и все заблуждения его, ибо несогласно есть с справедливым состоянием земного вещества, что земля, по изречению его, не есть более дева, то-есть что будто во всем обитаемом нами шаре не находится больше чистой, первобытной и несмешанной с другим веществом земли. Но если на поверхности или на норке ее мало или и совсем нет такой земли, то сие не может служить доказательством, что бы в глубине земной, человеками не досязаемой, чистой и стихийной земли но находилось. Алхимики, которые такую землю называют допою, невероятные труды употребляли, да, может быть, и ныне некоторые из них, имеющие разум свой, еще порожденный болезнию философского камня, употребляют для обретения оной: они, зная, что золото есть чистейшее из металлов, заключают, что для того и самая чистейшая земля должна входить в состав оного. Однако со всеми неусыпными их трудами очень сомнительно, чтоб они имели желаемый успех в работах своих, по той причине, что сия поверхность земли, которую мы только познавать можем, была во все время, с самого начала существования своего, подвержена беспрестанному действию над нею других стихий, которые мало-помалу разделили и раздробили первообразные и чистейшие частички стихийной земли и, совокупись с оными, потом и неисчисленных соразмерах и образах составили бесконечное множество сложных тел разных родов и видов, находящихся на корке земли до некоторой глубины, письма малой в отношении к диаметру земли, но чрезмерно великой в отношении к нам; потому что мы не могли еще проникнуть во внутренность оной далее, как на несколько сот футов.
После сего он опровергает все нынешние физические познания, имеющие на вернейших испытаниях основания свои, и предлагает новое учение о существе вещей; но, по несчастию, противоречия его, невразумительность и утверждения, никакими опытными доказательствами не подкрепленные, но только не предупреждают в пользу оного, но противоборствуют каждого соглашению на новые предлагаемые им естества законы, на одной мысленной теории основанные, коих умножение распространяет густейшую мрачность и замешательство в физике мечтающего писателя, и заставляет думать, что он новый образ творения вещей почерпнул в собственном своем воображении, распаленном от напряжения к понятию метафизических и не находящихся в естественных пределах существ.
"Однако двойное содержание, -- говорит он далее, -- правящее телами и всем веществом, не есть то же двойное содержание, которое происходит от противоположности двух начал. Сие есть совершенно умное и основание свое имеет в противных между собою волях сих двух существ, ибо всегда в намерении только умном то или другое из них действует над чувственным, или телесным, то-есть дабы разрушить умное действие противное. Но не таково двойное действие то, которому приобщена натура; оно принадлежит только существам телесным, чтоб споспешествовать их воспроизведению и их содержанию; оно есть чистое, поелику управляется третьим действием, приводящим его в порядок; оно есть необходимое средство, уставленное от источника всех степеней к строению всех вещественных его творений".
Здесь надлежит для вразумления, поелику оно возможно, в столь мрачных и недоумительных рассуждениях заметить, что не одно злое начало именует он вторым началом, но еще также называет другое начало, которое произвело вещество и управляет им; сие служит к произвождению и содержанию существ телесных; начало же злое имеет противную волю первому началу и действует над чувственным, или телесным, дабы разрушить действие первого начала, ему противного; двойное же действие чистое, о котором он здесь рассуждает, значит, так, как мы тотчас ниже увидим, растущее начало и огнь, противодействующий сему началу; а третие действие есть второе начало, или причина, действующая, разумная, определенная от первой причины к строению вещества. Должно признаться, что сочинитель новой метафизики и физиики щедро обогатил сию последнюю двойственными действиями, двойственными законами и началами; но совсем тем естественные его законы не суть законы невтоновы14.
"Разделять образы вещества, -- говорит он, -- не есть разделять сущность его". Никто о сем не сомневался; но раздробление тел посредством химии обнаруживает начала оных и руководствует к познанию существа сих начал. Он уверяет, что "рука человеческая не может разрушить состав вещества". Ни один испытатель натуры не утверждал, чтобы можно было вещественное бытие превратить в небытие. Сие учение свойственно только новому строителю естественных законов. Чрез несколько строк ниже он прибавляет, что "человек не может произвести и веществе ни малейшего разделения; чем паки доказывается, -- говорит он, -- что сие телесное начало есть едино и просто и, следовательно, не есть вещество". Начало невещественное не может входить в состав вещей телесных и бездушных и быть их сущностию; то же скалить; ничто составляет что-нибудь; таковое утверждение нудит не совсем благоразумно. Что начала вещественные должны быть просты и неразделимы, в том примечатели естества никогда не сомневались. Хотя и не все одинакого миопия о сих существенных началах естественных тел, однако все соглашаются, что оным должно иметь единство и неразделимость. Некоторые трудолюбивые и искуснейшие из них полагают быть началам вещества, так, как и нее физичные химики признают за таковые четыре стихии, которые входят в состав всех сложных вещественных тол, ибо оные никакое искусство по сие время разделить и совершенности еще не могло; может быть, что они и сами суть сложные, но как никакие испытания в том не уверяют, то они я остаются началами всех тел сложных, ибо по раздроблении каждого из сих последних всегда то стихни или некоторые выходят и остаются уже неразделимы.