Для того, чтобы придать поэмѣ нѣкоторую связность, въ ней изображенъ вымышленный герой -- лицо, совершенно не претендующее однако на выдержанность и цѣльность. Мнѣ сказали друзья, мнѣніемъ которыхъ я очень дорожу, что меня могутъ заподозрить въ намѣреніи изобразить въ "Чайльдъ-Гарольдѣ" опредѣленное, существующее въ дѣйствительности лицо; въ виду этого, я считаю своимъ долгомъ разъ навсегда опровергнуть такое предположеніе: Гарольдъ -- дитя воображенія, созданное указанной мною цѣлью. Нѣкоторыя мелкія подробности, чисто мѣстнаго характера, могутъ дать поводъ къ такому предположенію, но въ цѣломъ я, надѣюсь, не далъ никакого основанія для подобнаго сближенія.
Считаю почти лишнимъ указать на то, что названіе "Чайльдъ" въ именахъ "Чайльдъ-Ватерсъ", "Чайльдъ-Чильдерсъ" и т. д. я употребляю потому, что оно соотвѣтствуетъ старинной формѣ стихосложенія, избранной мною для поэмы. Пѣсня "Прости" (Good Night) въ началѣ первой пѣсни, навѣяна пѣсней "Lord Maxwell's Good Night" въ Border Minstrelsy, сборникѣ, изданномъ г. Скоттомъ.
Въ первой пѣснѣ, гдѣ говорится объ Испаніи, могутъ встрѣтиться нѣкоторыя незначительныя совпаденія съ различными стихами, написанными на испанскіе сюжеты, но совпаденія эти только случайныя, такъ какъ, за исключеніемъ нѣсколькихъ заключительныхъ строфъ, вся эта часть поэмы была написана на Востокѣ.
Спенсеровская строфа, какъ это доказываетъ творчество одного изъ нашихъ наиболѣе чтимыхъ поэтовъ, допускаетъ самое разнообразное содержаніе. Д-ръ Беатти говоритъ по этому поводу слѣдующее:-- "Недавно я началъ писать поэму въ стилѣ Спенсера и его размѣромъ, и собираюсь дать въ ней полную волю своимъ настроеніямъ, быть или комичнымъ или восторженнымъ, переходить отъ спокойно описательнаго тона къ чувствительному, отъ нѣжнаго къ сатирическому -- какъ вздумается, потому что, если я не ошибаюсь, избранный мною размѣръ одинаково допускаетъ всѣ роды поэзіи". Находя подтвержденіе себѣ у такого авторитетнаго судьи и имѣя за себя примѣръ нѣкоторыхъ величайшихъ итальянскихъ поэтовъ, я не считаю нужнымъ оправдываться въ томъ, что ввелъ подобное же разнообразіе въ мою поэму; и если мои попытки не увѣнчались успѣхомъ, то въ этомъ слѣдуетъ винить только неудачное выполненіе замысла, а не строеніе поэмы, освященное примѣрами Аріосто, Томсона и Беатти.
Лондонъ, февраль 1812 года.
Дополненіе къ предисловію.
Я выждалъ, пока большинство нашихъ періодическихъ изданій посвятило мнѣ обычное количество критическихъ статей. Противъ справедливости большинства отзывовъ я не имѣю ничего возразить: мнѣ было-бы не къ лицу спорить противъ легкихъ осужденій, высказанныхъ мнѣ, потому что въ общемъ ко мнѣ отнеслись болѣе доброжелательно, чѣмъ строго. Поэтому, выражая всѣмъ и каждому благодарность за снисходительность ко мнѣ, я рѣшаюсь сдѣлать нѣсколько замѣчаній только по одному пункту. Среди многихъ справедливыхъ нападокъ на неудовлетворительность героя, "странствующаго юнаго рыцаря" (я продолжаю настаивать, наперекоръ всѣмъ противоположнымъ намекамъ, что это вымышленное лицо), указывалось на то, что помимо анахронизма, онъ еще къ тому же совершенно не похожъ на рыцаря, такъ какъ времена рыцарства были временами любви, чести и т. д. Но дѣло въ томъ, что доброе старое время, когда процвѣтала "l'amour du bon vieux temps, l'amour antique", было самымъ разнузданнымъ изъ всѣхъ вѣковъ. Тѣ, кто въ этомъ сомнѣваются, пусть прочитаютъ Сентъ-Палэ (Sainte Palaye), passim, и въ особенности томъ ІІ-й, стр. 69. Обѣты рыцарства не болѣе соблюдались тогда, чѣмъ всякіе обѣты вообще, а пѣсни трубадуровъ были не болѣе пристойны и во всякомъ случаѣ гораздо менѣе изысканы по тону, чѣмъ пѣсни Овидія. Въ такъ называемыхъ "cours d'amour, parlemens d'amour ou de courtésie et de gentillesse" любви было больше, чѣмъ учтивости или деликатности. Это можно провѣрить по Роланду, также какъ и по Сентъ-Палэ. Можно дѣлать какіе угодно упреки очень непривлекательному Чайльдъ-Гарольду, но во всякомъ случаѣ онъ былъ настоящимъ рыцаремъ по своимъ качествамъ -- "не трактирный слуга, а рыцарь-тэмпліеръ". Кстати сказать, я боюсь, что сэръ Тристанъ и сэръ Ланселотъ были тоже не лучше, чѣмъ ихъ современники, хотя они и очень поэтичны, и настоящіе рыцари "безъ страха", хотя и не "безъ упрека". Если исторія объ основаніи ордена подвязки не басня, то рыцари этого ордена носили въ теченіе многихъ вѣковъ знакъ памяти о какой-нибудь графинѣ Саллюсбюри, извѣстность которой довольно сомнительна. Вотъ что можно сказать о рыцарствѣ. Бёрку нечего было жалѣть о томъ, что рыцарскія времена прошли, хотя Марія Антуанета была столь же цѣломудрена, какъ большинство тѣхъ, въ чью честь ломались копья и сшибались съ коней рыцари.
Еще до временъ Баярда и до поры сэра Іосифа Банкса (самаго цѣломудреннаго и самаго знаменитаго рыцаря древнихъ и новыхъ временъ) мало найдется исключеній изъ этого общаго правила, и я боюсь, что нѣсколько болѣе тщательное изученіе того времени заставитъ насъ не жалѣть объ этомъ чудовищномъ надувательствѣ среднихъ вѣковъ.
Я предоставляю теперь "Чайльдъ-Гарольда" его судьбѣ такимъ, каковъ онъ есть. Было бы пріятнѣе и навѣрное легче изобразить болѣе привлекательное лицо. Нетрудно было бы затушевать его недостатки, заставить его больше дѣйствовать и меньше выражать свои мысли. Но онъ не былъ задуманъ, какъ образецъ совершенства; авторъ хотѣлъ только показать въ его лицѣ, что раннее извращеніе ума и нравственнаго чувства ведетъ къ пресыщенію минувшими удовольствіями и къ разочарованію въ новыхъ, и что даже красоты природы и возбуждающее дѣйствіе путешествій (за исключеніемъ честолюбія, самаго сильнаго стимула) не оказываютъ благотворнаго дѣйствія на такого рода душу,-- или вѣрнѣе на умъ, направленный по ложному пути. Если бы я продолжилъ поэму, то личность героя, приближаясь къ заключенію, была бы углублена, потому что, по моему замыслу, онъ долженъ былъ бы, за нѣкоторыми исключеніями, стать современнымъ Тимономъ или, быть можетъ, опоэтизированнымъ Зелуко.