7-го минувшаго января авторъ Чайльдъ-Гарольда и другой англичанинъ, написавшій эту замѣтку, поѣхали въ гондолѣ на Лидо съ двумя пѣвцами, изъ которыхъ одинъ былъ плотникъ, а другой -- гондольеръ. Первый помѣстился на кормѣ, а другой -- на носу гондолы. Отъѣхавъ немного отъ набережной Пьяццетты, они начали пѣть и продолжали свое пѣніе до самаго пріѣзда на островъ. Въ числѣ другихъ образцовъ, они пѣли о смерти Клоринды и о дворцѣ Армиды -- и не на венеціанскомъ нарѣчіи, а на тосканскомъ. Впрочемъ, плотникъ, пѣвшій лучше другого и часто поправлявшій своею товарища, говорилъ намъ, что онъ можетъ и "перевести" оригинальный текстъ. Онъ прибавилъ, что можетъ спѣть строфъ триста, но что у него не хватаетъ дыханія (тутъ онъ употребилъ слово morbin) выучить больше или пропѣть все, что онъ знаетъ: для разучиванья и повторенья надо имѣть много свободнаго времени,-- "а вы посмотрите на мое платье и на меня", сказалъ бѣдный малый: "вѣдь я голодаю". Эта рѣчь была болѣе трогательна, чѣмъ его пѣніе, которое можно находить привлекательнымъ только по привычкѣ. Это былъ рѣзкій, крикливый и монотонный речитативъ, а гондольеръ, кромѣ того, помогалъ своему пѣнію, держа руку съ одной стороны рта. Плотникъ дѣлалъ спокойные жесты, видимо, стараясь ихъ сдерживать, но это ему не вполнѣ удавалось, такъ какъ онъ былъ слишкомъ заинтересовавъ содержаніемъ поэмы. Отъ этихъ людей мы узнали, что пѣніе Тассо распространено не только среди гондольеровъ, и что, хотя рѣдко, но все-таки въ низшихъ классахъ населенія можно встрѣтить людей, знающихъ нѣсколько строфъ.
Повидимому, у пѣвцовъ нѣтъ обыкновенія грести и пѣть въ одно и то же время. Хотя на венеціанскихъ каналахъ уже и не слышно стиховъ изъ "Іерусалима", однако, тамъ все еще очень часто слышится музыка; а наканунѣ праздниковъ иностранцы, находящіеся вдали или недостаточно освѣдомленные для того, чтобы различать отдѣльныя слова, могутъ вообразить, что на нѣкоторыхъ гондолахъ все еще звучатъ строфы Тассо. Авторъ нѣсколькихъ замѣчаній объ этомъ предметѣ, появившихся въ "Curiosities of Litterature", извинитъ меня за мои цитаты; но, за исключеніемъ нѣсколькихъ фразъ, можетъ быть, слишкомъ изысканныхъ или необычныхъ, онъ далъ очень точное и пріятное описаніе:
"Въ Венеціи гондольеры знаютъ наизусть длинные отрывки изъ Аріосто и Тассо и часто поютъ ихъ на особый мотивъ. Но въ настоящее время это знаніе, кажется, находится въ упадкѣ, по крайней мѣрѣ, послѣ нѣкоторыхъ усилій, мнѣ удалось отыскать только двухъ человѣкъ, которые могли мнѣ спѣть отрывокъ изъ Тассо. Я долженъ прибавить, что покойный г. Берри однажды спѣлъ мнѣ отрывокъ изъ Тассо, увѣряя, что онъ поетъ на манеръ гондольеровъ.
"Поютъ всегда двое, поочередно. Мелодію мы знаемъ случайно изъ Руссо, въ пѣсняхъ котораго она напечатана; въ ней, собственно, нѣтъ мелодическаго движенія: она представляетъ нѣчто среднее между canto fermo и canto figurato; къ первому она приближается декламаціею въ видѣ речитатива, а ко второму -- отдѣльными пассажами, въ которыхъ украшается фіоритурами какой-нибудь одинъ слогъ.
"И вошелъ въ гондолу при лунномъ свѣтѣ; одинъ нѣмецъ помѣстился спереди, а другой -- сзади, и мы поѣхали къ Санъ-Джорджіо. Одинъ началъ пѣть; когда онъ оканчивалъ одну строфу, другой подхватывалъ и начиналъ слѣдующую, и такимъ образомъ пѣніе продолжалось поочередно. Во все время пѣнія постоянно и неизмѣнно повторялись однѣ и тѣ же ноты; но, соотвѣтственно содержанію строфы, пѣвцы дѣлали болѣе или менѣе сильное удареніе то на одной нотѣ, то на другой и такимъ образомъ исполненіе строфы мѣнялось, смотря по ея сюжету.
"Въ общемъ, это пѣніе было хрипло и крикливо; подобно всѣмъ грубымъ. нецивилизованнымъ людямъ, они думаютъ, что достоинство пѣнія заключается въ силѣ голоса. Казалось, что одинъ хочетъ перещеголять другого силою своихъ легкихъ; а я отъ этого не только не получалъ никакого удовольствія (сидя въ палаткѣ гондолы), но чувствовалъ себя въ очень непріятномъ положеніи.
"Мой спутникъ, которому я это сообщилъ, желая поддержать славу своихъ земляковъ, сталъ увѣрять меня, что это пѣніе очень пріятно, если его слушать на извѣстномъ разстояніи. Поэтому мы вышли на берегъ и оставили одного пѣвца въ гондолѣ, а другой отошелъ на нѣсколько сотъ шаговъ. Они снова начали пѣть, обращаясь другъ къ другу, а я прохаживался взадъ и впередъ между обоими, всегда удаляясь отъ того, кто начиналъ пѣть. Часто я останавливался, прислушиваясь къ тому и другому.
"Такимъ образомъ эта сцена получила должную постановку, сильная и, какъ сказано, крикливая декламація издали поражала слухъ и возбуждала вниманіе; быстро слѣдовавшіе одинъ за другимъ переходы. которые по необходимости должно было исполнять въ болѣе низкихъ тонахъ, казались какими-то жалобными стонами, слѣдовавшими за громкимъ выраженіемъ волненія или скорби. Второй пѣвецъ слушалъ внимательно и начиналъ тотчасъ же, какъ только первый переставалъ пѣть, отвѣчая ему болѣе нѣжными или болѣе сильными нотами, соотвѣтственно содержанію строфы. Сонные каналы, величественныя зданія, блескъ луны, черныя тѣни немногихъ гондолъ, двигавшихся, словно привидѣнія, туда и сюда,-- все это усиливало поразительную оригинальность этой сцены, и при такихъ обстоятельствахъ не трудно было признать за нею удивительно гармоническій характеръ.
"Это пѣніе какъ нельзя больше идетъ къ одинокому, лѣнивому гондольеру, который отдыхаетъ, растянувшись въ своей лодкѣ на одномъ изъ каналовъ, въ ожиданіи товарища или сѣдока, и до извѣстной степени облегчаетъ свою скуку пѣснями или поэтическими исторіями, какія придутъ ему на умъ. Часто онъ и во всѣхъ силъ возвышаетъ свой голосъ, и этотъ голосъ несется далеко по тихому зеркалу водъ; все кругомъ тихо, несмотря на то, что пѣвецъ находится посреди большого и населеннаго города. Здѣсь нѣтъ стука экипажей, нѣтъ шума отъ шаговъ прохожихъ; только по временамъ, съ чуть слышнымъ плескомъ веселъ скользитъ молчаливая гондола...
"На извѣстномъ разстояніи перваго пѣвца услышитъ другой, быть можетъ, вовсе съ нимъ и не знакомый. Мелодія и стихи тотчасъ же устанавливаютъ между обоими извѣстную связь: второй становится эхомъ перваго и, въ свою очередь, старается, чтобы его услыхали. По молчаливому соглашенію, они начинаютъ чередоваться въ пѣніи строфъ, и готовы пропѣть цѣлую ночь, не чувствуя усталости, причемъ случайные слушатели также принимаютъ участіе въ этой забавѣ.