Но каменный бастіонъ, гдѣ главный паша спокойно оставался на своёмъ посту, продолжалъ канонаду по-прежнему. Около двадцати разъ заставлялъ онъ русскихъ отступать назадъ, отбивая приступы всего ихъ войска. Наконецъ, рѣшился онъ спросить: держится ли ещё городъ или уже взятъ? Получивъ утвердительный отвѣтъ на послѣдній вопросъ, онъ послалъ бея къ Рибасу съ утвердительнымъ же отвѣтомъ на его предложеніе о сдачѣ.
CXXI.
Самъ же онъ продолжалъ сидѣть на маленькомъ коврѣ, поджавъ подъ себя ноги, и спокойно курилъ трубку среди дымящихся развалинъ. Не смотря на то, что сама Троя не видала ничего подобнаго тому, что происходило вокругъ, онъ сохранялъ свой военный стоицизмъ: казалось, ничто на свѣтѣ не могло смутить его суровой философіи. Медленно поглаживая бороду, онъ наслаждался благовоннымъ дымомъ своей трубки, какъ-будто, вмѣстѣ съ тремя бунчуками, у него было и три жизни.
CXXII.
Городъ былъ взятъ и теперь было уже не важно -- сдастъ ли онъ своей бастіонъ и себя, или нѣтъ, такъ-какъ его упорное мужество не могло болѣе служить щитомъ. Измаилъ не существовалъ болѣе! Серебряный полумѣсяцъ ниспустился долу -- и вмѣсто него засіялъ пурпурный крестъ, хотя покрывавшая его кровь не была кровью искупленья. Пламя пылавшихъ улицъ, подобно лунѣ, отражалось въ лужахъ крови, этомъ морѣ убійства.
CXXIII.
Всё, что умъ можетъ выдумать жестокаго, всё, что плоть наша совершаетъ дурного, всё, что мы слышали, читали или видѣли во снѣ о человѣческихъ бѣдствіяхъ, всё, что могъ бы надѣлать обезумѣвшій дьяволъ, всё, что перо можетъ описать дурного, всё, что могутъ выдумать дѣти ада или ещё худшіе, чѣмъ они, люди, позволяющіе себѣ злоупотреблять своей властью -- всё это свирѣпствовало здѣсь (какъ это бывало прежде и, конечно, будетъ послѣ).
СХXIV.
Если порой и проявлялись -- то тамъ, то здѣсь -- мимолётныя черты человѣколюбія и нѣсколько истинно-благородныхъ сердецъ нарушили кровавый законъ, спасая невиннаго ребёнка, или одного-двухъ безпомощныхъ стариковъ, то что значило это въ сравненіи съ уничтоженіемъ цѣлаго города, гдѣ бились любовью тысячи сердецъ, процвѣтали тысячи привязанностей и чувствъ долга? Зѣваки Лондона и шалопаи Парижа! подумайте, что за благочестивое препровожденіе времени -- война!
CXXV.