Равнодушію Жуана много способствовало и то, что другія замѣчательныя вещи развлекали его вниманіе. Онъ видѣлъ парламентъ и тому подобныя собранья. Онъ просиживалъ даже цѣлыя ночи, слушая пренія, громъ которыхъ побуждалъ (но уже не побуждаетъ болѣе) весь міръ устремлять удивлённые взоры на наши сѣверныя свѣтила, блиставшія до послѣднихъ предѣловъ, гдѣ можетъ расти трава. Иногда случалось ему стоять и за трономъ; но Грей {Карлъ, второй графъ Грей, наслѣдовалъ пэрство въ 1807 году.} въ то время ещё не появлялся, а Чатама {Вилльямъ Питтъ, первый лордъ Чатамъ, умеръ въ маѣ 1778 года, послѣ того, какъ его вынесли изъ Палаты Лордовъ, гдѣ онъ, по произнесеніи своей замѣчательной рѣчи объ американской войнѣ, упалъ безъ чувствъ на руки своихъ друзей.} уже не было болѣе на свѣтѣ.
LXXXIII.
Въ концѣ сессіи видѣлъ онъ по истинѣ величественное зрѣлище -- если только нація дѣйствительно свободна -- видѣлъ короля, сидѣвшаго на конституціонномъ тронѣ, самомъ благородномъ изъ всѣхъ, хотя деспоты этого не поймутъ до-тѣхъ-поръ, пока свобода не просвѣтитъ ихъ взглядовъ. Не великолѣпіе зрѣлища дѣлаетъ его священнымъ для сердца и глазъ, а довѣріе народа.
LXXXIV.
Тамъ видѣлъ онъ также молодого принца (всё-равно, чѣмъ бы онъ ни былъ теперь), считавшагося тогда первымъ между принцами. Очарованіе блистало въ каждомъ его движеніи и онъ, подобно весеннему дню, возбуждалъ во всѣхъ самыя обольстительныя надежды. Хотя печать королевственности ясно виднѣлась во всей его осанкѣ, но онъ обладалъ тогда весьма рѣдкимъ качествомъ -- быть джентльменомъ {Здѣсь говорится о принцѣ Валлійскомъ, Георгѣ-Фридрихѣ-Августѣ, бывшемъ впослѣдствіи регентомъ Англіи, а съ 1820 года королёмъ великобританскимъ, подъ именемъ Георга IV, прозваннымъ, за свою красоту, характеръ и высокое образованіе, первымъ джентльменомъ Великобританіи.} отъ головы до пятокъ, безъ всякой примѣси фатовства.
LXXXV.
Донъ-Жуанъ, какъ уже сказано, былъ принятъ въ лучшемъ обществѣ. При этомъ случилось то, чего я всегда такъ боялся, я что случается обыкновенно, какъ бы ни были велики наши сдержанность и осторожность: его таланты, весёлый характеръ и благородная наружность естественно подвергли его многимъ искушеніямъ, какъ ни старался онъ ихъ избѣжать.
LXXXVI.
Какія это были искушенія, гдѣ, съ кѣмъ, какъ и почему они произошли -- вотъ вопросы, на которые я не могу отвѣчать разомъ. А такъ-какъ поэма моя прежде всего нравственна (что бы ни говорили про неё въ публикѣ), то я надѣюсь, что мнѣ удастся заставить заплакать многихъ изъ моихъ читателей. Я буду преслѣдовать ихъ чувствительность повсюду и воздвигну патетическому такой же высокій памятникъ, въ какой сынъ Филиппа хотѣлъ обратить Аѳонскую гору {"Страсикратъ, инженеръ на службѣ у Александра Македонскаго, предполагалъ превратить Аѳонскую гору въ статую этого государя, причёмъ эта громадная фигура должна была держать цѣлый городъ, съ десятью тысячами жителей, въ лѣвой рукѣ, а въ правой -- огромный бассейнъ, откуда соединённые горные потоки должны были вытекать широкой рѣкой. Самъ Александръ нашелъ этотъ проэктъ слишкомъ безумнымъ." -- Бэло. }.
LXXXVII.