Такой выводъ -- въ высшей степени романтическій -- получался для самихъ просвѣтителей въ пылу переживаемыхъ событій. И Кантъ этотъ выводъ обобщилъ.
По его мнѣнію, прогрессъ -- это проявленіе антисоціальной силы въ отдѣльномъ человѣкѣ -- die persönliche Ungeselligkeit {Streit der Facultilten. Werke, X.}. Личность въ извѣстный историческій моментъ не укладывается въ общественныя рамки, установленныя исторіей, и принимается раздвигать ихъ; въ этотъ моментъ личность необщественна, такъ какъ, общество, т.-е. мысль, не достигшая уровня ея духовнаго развитія, -- ея естественный врагъ. Слѣдовательно, возстаніе личности противъ общества во имя новыхъ идеаловъ свободы и есть періодъ прогресса.
Карлъ Мооръ и явился представителемъ одного изъ такихъ періодовъ, -- самаго воинственнаго и широкообъемлющаго.
И Карлъ Мооръ это знаетъ. Въ рѣшительную минуту своей жизни онъ говоритъ: "Я самъ -- мое небо и адъ". Въ этомъ восклицаніи звучали тѣ самыя droits de l'homme, изъ-за которыхъ велась сначала безкровная, а потомъ и кровавая война. И шиллеровскій герой даже предвосхитилъ ея второй періодъ.
Онъ "вышелъ изъ круга человѣчества", -- это значитъ онъ проявилъ ту Ungeselligkeit, какая должна вызвать новый соціальный строй. И у Карла готова программа, -- та самая, какую его современники давно прочитали въ сочиненіяхъ Руссо. Здѣсь они даже могли найти первый теоретическій очеркъ величественной фигуры -- демоническаго преобразователя, удивительно напоминающій даже въ подробностяхъ позднѣйшихъ идеальныхъ разбойниковъ.
Руссо рисовалъ идеальнаго законодателя со всей рѣшительностью своей политической геометріи и со всѣми эффектами своего художественнаго генія. Законодатель долженъ обладать способностью "измѣнять человѣческую природу". Слѣдовательно, силы этого существа граничатъ со всемогуществомъ, -- и, естественно, здѣсь нѣтъ мѣста обычнымъ путямъ, какими проводятся въ жизнь человѣческія идеи, -- убѣжденію и доказательству. Законодатель Руссо увлекаетъ не насилуя и убѣждаетъ не доказывая {Du Contrat Social. Liv II, chap. VII.}. Это -- подлинныя его свойства, и они тѣ же самыя, какими особенно рѣзко отличаются Карлъ Мооръ и за нимъ гяуръ, Селимъ и корсаръ.
Карлъ Мооръ гнѣвно кричитъ своей шайкѣ: "кто разсуждаетъ, когда я приказываю?" А Байронъ прежде всего спѣшитъ указать, что его герои только повелѣваютъ и даже не словами, а взглядомъ, выраженіемъ лица. У корсара эта способность изображена съ особенной тщательностью, въ нѣсколько пріемовъ, и доведена до совершенства.
Но вопросъ, -- во имя какой цѣли повелѣвать?
Руссо -- представилъ, по крайней мѣрѣ теоретически, обстоятельный планъ. Есть онъ и у Карла и такой, что за него вполнѣ заслуженно могъ пострадать авторъ не только у нѣмецкаго маленькаго владыки XVIII вѣка. И планъ этотъ сохранилъ достаточно свѣжести и смысла до нашихъ дней. Недаромъ, все простодушное громогласіе "обвинителя Провидѣнія" не погасило благороднаго свѣта его сердца и ума даже на пространствѣ самыхъ трезвыхъ эпохъ.
Но это не все.