Я задумалъ эту трагедію четыре года тому назадъ и прежде, чѣмъ изучилъ въ достаточной степени источники, склоненъ былъ объяснять заговоръ ревностью Фаліеро. Но, не найдя подтвержденія этому въ источникахъ, а также въ виду того, что чувство ревности слишкомъ использовано драматургами, я рѣшилъ держаться исторической правды. Это совѣтовалъ мнѣ также покойный Мэтью Льюисъ, когда я говорилъ съ нимъ о моемъ замыслѣ въ Венеціи въ 1817 году.-- "Если вы изобразите его ревнивцемъ, сказалъ онъ, то вѣдь вамъ придется соперничать съ авторитетными писателями, даже помимо Шекспира, и разрабатывать исчерпанный сюжетъ. Остановитесь же на историческомъ характерѣ стараго мятежнаго дожа -- онъ вывезетъ васъ, если вы его очертите какъ слѣдуетъ -- и постарайтесь соблюдать правильную конструкцію въ вашей драмѣ". Сэръ Вильямъ Друмондъ далъ мнѣ приблизительно такой-же совѣтъ. Насколько я исполнилъ ихъ указанія и оказались-ли мнѣ полезными ихъ совѣты -- объ этомъ не мнѣ судить. Я не имѣлъ въ виду сцены; положеніе современнаго театра не таково, чтобы онъ давалъ удовлетвореніе честолюбію, а я тѣмъ болѣе слишкомъ хорошо знаю закулисныя условія, чтобы сцена могла когда-либо соблазнить меня. И я не могу представить себѣ, чтобы человѣкъ съ горячимъ характеромъ могъ отдать себя на судъ театральной публики. Надсмѣхающійся читатель, бранящійся критикъ и рѣзкіе отзывы въ прессѣ -- все это бѣдствія довольно отдаленныя и не сразу обрушивающіяся на автора. Но шиканіе понимающей или невѣжественной публики произведенію, которое -- хорошо ли оно, или дурно -- стоило автору большого умственнаго напряженія,-- слишкомъ осязательное и непосредственное страданіе, усиленное еще сомнѣніями въ компетентности зрителей и сознаніемъ своей неосторожности въ выборѣ ихъ своими судьями. Если бы я смогъ написать пьесу, которую бы приняли для представленія на сценѣ, успѣхъ не обрадовалъ бы меня, а неудача сильно бы огорчила. Вотъ почему, даже когда я состоялъ нѣсколько времени членомъ одной театральной дирекціи, я никогда не пытался писать для театра и не буду пытаться и впредь. Несомнѣнно, однако, что драматическое творчество существуетъ тамъ, гдѣ есть такія силы какъ Іоанна Бэли, Мильманъ и Джонъ Вильсонъ. "City of Plague* и "Fall of Jerusalem" представляютъ наилучшій "матеріалъ" для трагедіи со времени Гораса Вальполя, за исключеніемъ отдѣльныхъ мѣстъ въ "Этвальдѣ" и "Де-Монфорѣ". У насъ не цѣнятъ Гораса Вальполя, во-первыхъ, потому что онъ былъ аристократомъ, а во-вторыхъ, потому что онъ былъ джентльмэномъ. Но, не говоря о его несравненныхъ письмахъ и о "Castle of Otranto", онъ "Ultimus Romancrum" авторъ "Mystericus Mother" трагедіи высшаго порядка, а не слезливой любовной драмы. Онъ создалъ первый стихотворный романъ и послѣднюю трагедію на нашемъ языкѣ и несомнѣнно стоитъ выше всѣхъ современныхъ авторовъ, кто бы они ни были.
Говоря о моей трагедіи "Марино Фаліеро", я забылъ упомянуть, что хотѣлъ если и не вполнѣ соблюсти въ ней правило единствъ, то во всякомъ случаѣ избѣжать той неправильности, въ которой упрекаютъ англійскій театръ. Поэтому у меня заговоръ представленъ уже составленнымъ, и дожъ только примыкаетъ къ нему; въ дѣйствительности же заговоръ былъ задуманъ самимъ Фаліеро и Израэлемъ Бертуччіо. Другія дѣйствующія лица (за исключеніемъ догарессы), отдѣльные эпизоды и даже быстрота, съ которой совершаются событія, вполнѣ соотвѣтствуютъ исторической правдѣ, за исключеніемъ того, что всѣ совѣщанія въ дѣйствительности происходили во дворцѣ. Если бы я и въ этомъ отношеніи слѣдовалъ истинѣ, то единство мѣста было бы еще болѣе полнымъ, но мнѣ хотѣлось представить дожа въ присутствіи всѣхъ заговорщиковъ, вмѣсто однообразной передачи его діалоговъ съ одними и тѣми же лицами.
Желающихъ ознакомиться съ фактической подкладкой я отсылаю къ приложенію.
Дѣйствующія лица:
Мужчины.
Марино Фаль(і)еро, дожъ Венеціи.
Бертуччіо Фаль(і)еро, его племянникъ.
Ліони, патрицій и сенаторъ.