ПРОРОЧЕСТВО ДАНТЕ.
Во время одного посѣщенія Равенны, лѣтомъ 1819 года, автору подали мысль написать послѣ того, какъ онъ вдохновился заточеніемъ Тассо, и что нибудь на сюжетъ изгнанія Данте, гробница котораго составляетъ главную достопримѣчательность Равенны и въ глазахъ жителей города, и для пріѣзжающихъ туда иностранцевъ.
Я послѣдовалъ этому совѣту и результатомъ является нижеслѣдующая поэма изъ четырехъ пѣсней, написанныхъ терцинами. Если эти пѣсни будутъ поняты и заслужатъ одобреніе, то я предполагаю продолжить поэму дальнѣйшими пѣснями и довести ее до естественнаго конца, т. е. до событій нашего вѣка. Читателю предлагается предположить, что Данте обращается къ нему въ промежутокъ времени между окончаніемъ Божественной Комедіи и своей смертью -- незадолго до нея, и пророчествуетъ о судьбахъ Италіи въ слѣдующіе вѣка. Составляя этотъ планъ, я имѣлъ въ виду Кассандру Ликофрона и пророчество Нерея y Горація, также какъ и пророчество Священнаго писанія. Поэма написана стихомъ Данте, terza rima, кажется еще никѣмъ не введенннымъ въ нашъ языкъ, за исключеніемъ быть можетъ мра Гэлея (Haylay); но я видѣлъ только одинъ отрывокъ его перевода, приведенный въ примѣчаніяхъ къ Калифу Ватеку. Такимъ образомъ, если я не ошибаюсь, эта поэма представляетъ собой метрическій экспериментъ. Пѣсни коротки; онѣ приблизительно такой же длины, какъ пѣсни поэта, отъ имени котораго я говорю -- по всей вѣроятности напрасно заимствовавъ y него его имя.
Одна изъ непріятностей, выпадающихъ на долю современныхъ авторовъ, заключается въ томъ, что трудно для поэта, составившаго себѣ нѣкоторое имя -- хорошее или дурное -- избѣжать переводовъ на другой языкъ. Я имѣлъ счастье видѣть четвертую пѣснь Чайльдъ-Гарольда переведенную на итальянскій языкъ стихомъ, называемымъ versi sciolti; это значитъ, что поэма, написанная спенсеровскими строфами, переведена была бѣлыми стихами съ полнымъ пренебреженіемъ къ естественному распредѣленію стиховъ по смыслу. Если бы и настоящая поэма, въ виду ея итальянскаго сюжета, подверглась той же участи, я бы попросилъ итальянскаго читателя помнить, что если мое подражаніе великому "Padre Alighier" и не удалось, то вѣдь я подражалъ тому, что всѣ изучаютъ, но не многіе понимаютъ. До сихъ поръ не установлено, что собственно означаетъ аллегорія первой пѣсни Inferno, если не считать, что вопросъ окончательно разрѣшенъ остроумнымъ и вполнѣ правдоподобнымъ толкованіемъ графа Маркети.
Итальянскій читатель уже потому можетъ простить мнѣ неудачу моей поэмы, что вѣроятно не былъ бы доволенъ моимъ успѣхомъ; вѣдь итальянцы изъ вполнѣ понятнаго національнаго чувства очень ревниво оберегаютъ единственное, что y нихъ осталось отъ прежняго величія -- свою литературу; въ теперешней ожесточенной борьбѣ между классиками и романтиками они очень неохотно разрѣшаютъ иностранцу даже преклоняться или подражать имъ, и стараются опорочить его ультрамонтанскую дерзость. Я вполнѣ это понимаю, зная, что сказали бы въ Англіи объ итальянскомъ подражателѣ Мильтону или если бы переводъ Монти, Пиндемонте или Ариччи ставился бы въ примѣръ молодому поколѣнію, какъ образецъ для ихъ будущаго поэтическаго творчества. Но я вижу, что отклонился въ сторону и обращаюсь къ итальянскому писателю, когда мнѣ слѣдуетъ имѣть въ виду англійскихъ. Но будетъ ли ихъ много или мало, a я долженъ имъ откланяться.
ПРОРОЧЕСТВО ДАНТЕ.
ПѢСНЬ ПЕРВАЯ.
Опять я въ мірѣ этомъ, что на время
Я покидалъ; и снова удрученъ,
Я чувствую земного праха бремя,