Кому нужно было поговорить со стариком, тот тоже начинал с лошадей. Старик оживлялся, находил много слов, и было удивительно, что этот грузный и довольно неуклюжий человек говорил не о возовой лошади, а о рысаке и "виноходце". Однако стоило заговорить о деле, как старик переходил на скупые ответы: "не знаем", "подумать надо", "не наше дело", "нас не касаемо".
Строго ограниченный рамками своего хозяйства и работы уклад был обязателен и для всех членов семьи.
- На что ему много грамоты? Научился расписаться, и хватит. По нашему делу больше не требуется, - отвечал старик на просьбы оставить парнишку "доучиться в школе".
- Цыть вы! - кричит он, если женщины заговорят о "чужих делах".
- Ружье завести? А хлыстика не хочешь? Вытяну вот, так будешь помнить: охота - не работа, под старость куска не даст.
Даже обычных в каждом доме удочек у мальчуганов здесь не полагалось под тем предлогом, что "рыбка линьки - потеряй деньки, а кто хомуты починять станет?"
К лесной жизни и лесной фантастике отношение было строгое, деловое.
- Всякий зверь уходит, где лес валить станут, и лешак жигаля боится.
Старик даже по этому поводу рассказывал в поученье младшим:
- Было эк-ту со мной в малолетстве... Наслушался побасенок про девку Азовку... А робили в тот год близко Азова... Ну, я тут эту девку и поглядел... Сейчас забыть не могу... Выполз по ночному времени из балагана, а сам все в то место поглядываю, где Азов-гора... Боюсь, значит... Тут мне и покажись, будто из горы страхилатка лезет... Космы распустила, хайло разинула да как заревет диким голосом... Я беги-ко в балаган да давай-ко будить тятю. Он, покойна головушка, схватил вожжи и почал меня охобачивать, и почал охобачивать, а сам приговаривает: "Я те научу в лесу жить. Я те научу Азовку глядеть!" С той поры, небось, не случалось этого со мной. Выучил - спасибо ему - родитель.