— Какой твой праф игральки делайть? С казённи материаль? Ф казённи фремя? По устаф восьмёшь сто палька.
Власыч хотел объяснить, да разве такой поймет? А время тогда ещё крепостное было, Власыч и пожалел свою спину — смирился.
— Помилосердствуй, — говорит, — Устав Уставыч, напредки того никогда не будет.
Шпилю, конечно, любо, что самолучший мастер ему кланяется. И то, видно, в понятие взял, что Власычевым мастерством сам держится. Вот Шпиль задрал свою спину выше некуда и говорит:
— Снай, Флясыч, какоф я есть добри начальник. Фсегда меня слушай. Первый фина прощай. Фторой фина поймаль — сто пальки.
Потом стал допытываться, кто коробушечку делал, да Власыч это на себя принял.
— Сам смастерил, в домашние часы. А надпись иконный мастер нанёс. Я по готовому и выскоблил, как это смолоду знал.
Смекнул тоже, на кого повернуть. Иконник-то из приезжих да ещё дворянского сословия. Такому заводское начальство, как пузыри в ложке: хоть один, хоть два, хоть и вовсе не будь.
Коробушечку со спичками немец отобрал и домой унёс, а остатки Власыч себе прибрал.
Пришёл Шпиль домой, поставил коробушечку на стол и хвалится перед женой, — какой, дескать, он приметливый: все сразу увидит, поймёт и конец сделает. Жена в таком разе, как, поди, у всех народов водится, поддакивает да похваливает: