— Лежачего не бьют, а который пинается, тому памятку дают!
Все, кто пришёл поглядеть, в один голос закричали:
— Правильно! Так ему и надо! Вперёд не лягайся, коли на кулачный бой пришёл!
Ямщина слышит, о чём кричат, а помалкивает, потому — неустойка на виду. Не закроешь её: боец ногой обороняться стал. А Федя той порой на лабазника насел. Тоже задавалко был не последний: всё я да я. Федюня и сделал ему оборот: сперва по руке, потом под чушку, — лежи, пока не опамятуешься!
Ямщина в тот раз всё-таки поле унесла, только с конфузом: самолучший их боец пришёл домой, как кровью умытый, а купчину того по его нежности пришлось на носилках выносить. С той поры он и думать забыл, чтоб в бойцовском ряду покрасоваться. Понятно, — человек при капитале, — испужался: вдруг ненароком вовсе оглушат. Злобу на Федю затаил. Нашёл какого-то нового бойца, пострашней Кирши, и наказал ему:
— За одним гляди, — где Федька. Ты мне эту мокреть разотри, чтоб глаза мои больше её на поле не видели.
Купленный — он купленный и есть.
— Не беспокойся, — говорит, — ваше степенство. Видел я этого мужичонка. Будь благонадёжен, долбану кулаком, больше на поле не сунется. Как бы до смерти не захлестнуть, а то отвечать придётся.
— Бей, — кричит, — в мою голову. Руку не сдерживай, а то он живучий. В случае отстою, никаких денег не пожалею.
По заводскому положению всякое дело не больно прикрыто. Феде эти купецкие речи передали, а он только посмеялся: