— Скажи, мастер Панкрат, какие приметы этой женьшин Виселук?
Панкрат отвечает:
— Говорил, дескать, что это разговор только. Так сказывают — молодая бабочка, из себя пригожая, одета цветисто, в одной руке стакан граненого хрусталя, в другой бутылка.
Немцы вроде обрадовались, давай ещё спрашивать: какой волос у женщины, нет ли приметок каких на лице, в которой руке стакан, какая бутылка. Однем словом, все до тонкости. Панкрат рассказал, а немцы и загоготали:
— Ага! Попался! Теперь видим, что Виселук знаешь. Показывай её квартир, а то плохо будет.
Панкрат, конечно, осерчал и говорит:
— Коли вы такие чурки с глазами, так не о чем мне с вами разговаривать. Делайте со мной, что придумаете, а от меня слов не ждите.
Время тогда ещё крепостное было. У немцев в заводе была сила большая, потому как всё главное начальство из них же было. Вот и начали Панкрата мытарить. Чуть не каждый день спросы да расспросы, да всё с приправью. Других людей тоже потянули. Кто-то возьми и сболтни, что про Веселуху ещё такое сказывают, будто она узоры да расцветку иным показала. И про Панкрата упомянули — сам-де сказывал, что расцветку на ноже из Веселухина ложка принёс. Немцы давай и об этом доискиваться. По счастью ещё, что Панкратова расцветка им не поглянулась. Не видно, дескать, в котором месте синий цвет кончается, в котором голубой. Ну, всё-таки спрашивают:
— Сколько платиль Виселук за такой глюпый расцветка?
Панкрат на тех допросах отмалчивался, а тут за живое взяло: