А всего мимо моего окна за 121 день было пронесено гробовъ 682.
6 іюня уѣхалъ я, а потому продолжать свои записи не могъ. Но черезъ нѣсколько мѣсяцевъ случайно я получилъ записочку черезъ солдата отъ фельдшера изъ лагеря Брандербурга, что всего съ начала, эпидеміи и до ея окончанія умерло около 900 человѣкъ. У меня было много другихъ интересныхъ записей, но такъ какъ я при переѣздѣ изъ лагеря въ лагерь почти постоянно подвергался обыскамъ, то всѣ мои записки изъ боязни, что нѣмцы посадятъ меня въ тюрьму, что они продѣлывали со многими изъ врачей, у которыхъ находили какія-либо записки, не говорящія въ ихъ пользу, я всѣ свои записки уничтожилъ, и только эту, случайно сохранившуюся, я передаю вамъ для опубликованія ея въ Россіи, если вамъ суждено будетъ туда вернуться. Меня прислали сюда въ лагерь Штральзундъ для обмѣна, котораго я жду уже нѣсколько мѣсяцевъ. Мѣстный комендантъ майоръ фонъ-Буссе отличается неимовѣрной грубостью, выдающейся даже среди нѣмцевъ. Такъ, напр., генер. Беймельбургъ получилъ какую-то открытку отъ жены; цензура усмотрѣла въ этой открыткѣ что-то непріятное, для нѣмцевъ. Буссе вызвалъ Веймельбурга, кричалъ и ругалъ его. Кормили насъ въ этомъ офицерскомъ лагерѣ такъ, что если бы не посылки родныхъ, которые тратили почти все свое содержаніе на посылку намъ пищевыхъ продуктовъ, ибо до 50 % ихъ гдѣ-то пропадало по пути, мы бы безусловно хронически голодали. Была среди насъ устроена комиссія, въ которую, между прочимъ, вошли докторъ Яблонскій и докторъ Кухтевичъ, и этой комиссіи было поручено съ возможной точностью установить, сколько мы получаемъ въ недѣлю провизіи и какому количеству калорій соотвѣтствуетъ эта пища. Насколько я помню цифру, въ сутки на человѣка по самому максимальному подсчету приходилось около 1.400 калорій. Тогда былъ составленъ актъ, подписанный старшимъ въ лагерѣ ген. Усачевымъ, причемъ къ этому акту присоединились находившіеся въ этомъ же лагерѣ англичане и румыны, и мы подали эту бумагу Буссе для препровожденія ея въ Берлинъ въ военное министерство, а копію съ нея, если не ошибаюсь, въ испанское посольство. Какъ только генер. Усачевъ принесъ эту бумагу коменданту, то врачи, участвовавшіе въ опредѣленіи калорій, немедленно были арестованы, разсажены по отдѣльнымъ комнатамъ подъ карауломъ нѣмецкихъ солдатъ съ винтовками, какъ преступники, и были подвергнуты допросу. Черезъ нѣсколько часовъ они были выпущены. По отношенію же англичанъ и румынъ никакихъ репрессій Буссе не предпринялъ. Русскихъ офицеровъ, не стѣсняясь, избивали. Такъ, напр., бѣжалъ одинъ полковникъ. Онъ былъ сейчасъ же пойманъ и на глазахъ у русскихъ офицеровъ, а также англичанъ былъ безпощадно избитъ нѣмецкими солдатами тутъ же въ лагерѣ. Избіеніе продолжалось еще въ караульномъ помѣщеніи, куда его увели для допроса. Два другихъ офицера съ цѣлью побѣга вышли черезъ ворота, они были задержаны и тоже избиты. Бараки, въ которыхъ помѣщались русскіе офицеры и врачи, были до невѣроятія грязны, съ некрашенными полами, вымыть которыя было невозможно. Въ баракахъ было очень холодно. Угля не давали иногда по нѣсколько дней, такъ что нерѣдко было, что вода въ плевательницѣ, стоявшей на полу, утромъ замерзала. Врачи въ этомъ лагерѣ держались на положеніи плѣннаго офицера. Мы должны были вставать въ 8 часовъ, здоровые должны были ходить въ конюшню, которая была приспособлена подъ нашу столовую, и тамъ пили какую-то бурду, называемую кофе. Въ 9 час. утра, несмотря ни на какую погоду, всѣ здоровые врачи должны были выстраиваться на маленькомъ плацу передъ баракомъ для повѣрки, причемъ нѣмецкій фельдфебель считалъ насъ. Въ 1 часъ дня былъ обѣдъ, если можно было только назвать обѣдомъ какую-то жижу, въ которой была совершенно неопредѣленная крупа, похожая не то на манную, не то на тертый каштанъ, безъ всякаго признака жира, и на второе никогда несмѣняемая сплошь и рядомъ гнилая, вареная кормовая брюква. Къ этой брюквѣ иногда добавлялось минимальное количество картофеля, микроскопическіе кусочки какихъ-то органовъ отъ какихъ-то животныхъ, иногда котлеты изъ чего-то, которое по наружному виду напоминало мясо, но котлеты эти имѣли резистенцію резины. Затѣмъ намъ давали еще колбасу, которая можетъ служить гордостью офицерскаго лагеря въ Штральзундѣ. Она называлась колбасой, очевидно, только потому, что была въ кишкѣ, но содержимое этой кишки было трава съ гвоздикой. Нѣкоторые изъ врачей размѣшивали эту колбасу въ водѣ, и тогда ясно было, что кромѣ травы и очевидно мелко сѣченной соломы въ этой колбасѣ абсолютно ничего не было. Нѣкоторые изъ насъ, не теряя надежды на скорый обмѣнъ, хранили эту колбасу многія недѣли для того, чтобы привезти её въ Россію и показать, какой только колбасой нѣмецъ можетъ питать русскаго офицера, и до какой виртуозности доходитъ его изобрѣтательность въ этомъ направленіи. Эта колбаса лежала въ комнатѣ, какъ я уже сказалъ, многія недѣли, но она не проявляла никакой наклонности портиться. Въ этомъ, очевидно, и заключалось ея достоинство. Другой достопримѣчательностыо нашего стола былъ сыръ. Мы долго бились надъ тѣмъ, чтобы опредѣлить, изъ чего онъ былъ сдѣланъ, и такъ эта тайна осталась для насъ не открытой. Мы только по слухамъ узнали, что сыръ этотъ приготовлялся изъ копытъ лошадей, путемъ продолжительной и долгой ихъ выварки. Это была совершенно компактная масса сѣроватаго цвѣта, издающая запахъ копыта. И, конечно, какъ непремѣнная часть всѣхъ нашихъ кушаній, въ этой компактной массѣ имѣлась кое-гдѣ гвоздика. На ужинъ намъ полагался супъ того же состава, что и на обѣдъ. Кромѣ того намъ выдавалось въ недѣлю 19 хлѣбныхъ карточекъ каждая на 100 граммъ хлѣба, по которымъ мы должны покупать булочки въ имѣющихся при лагеряхъ лавочкахъ за собственный счетъ. Точно взвѣсивъ не одинъ десятокъ булочекъ, мы ни одной изъ нихъ не нашли болѣе 82 граммъ. Обыкновенно же вѣсъ булочки колебался между 70 и 80 граммами. Далѣе, намъ выдавали на. недѣлю приблизительно 2 1 / 2 столовыя ложки грязнаго сахара-песку. Зимой въ 6 час. вечера мы должны были опять выстраиваться на повѣрку, въ 8 час. вечера насъ запирали въ баракахъ на замокъ, и вокругъ барака разставлялись часовые, несмотря на то, что часовые стояли у проволочной изгороди, охватывающей весь лагерь. Въ 10 ч. вечера тушилось электричество и никто не имѣлъ права зажечь свѣтъ, хотя бы свѣчи вы купили на собственныя деньги. Въ такихъ условіяхъ и жили мы, ожидая обмѣна».
Докторъ Вридицкій, разсказъ котораго я приводилъ выше, сообщилъ мнѣ еще слѣдующее:
«Когда уѣхали вы (докторъ Базилевичъ), то нашъ лагерь остался безъ хирурга, искалѣченные же на работахъ на заводахъ, наши плѣнные прибывали массами, какъ и при васъ, и зачастую требовались серьезныя и сложныя операціи. Комендатура стала хлопотать о присылкѣ спеціалиста-хирурга. И вотъ изъ лагеря Меве былъ присланъ докторъ Григеръ изъ Варшавы. Онъ разсказывалъ мнѣ, что въ лагерѣ Постровъ, когда проѣзжала сестра изъ Россіи, то для того, чтобы онъ не могъ разсказать ей о всѣхъ тѣхъ ужасахъ, которые продѣлывались въ этомъ лагерѣ съ нашими плѣнными, онъ былъ запертъ на замокъ въ комнатѣ, къ которой былъ приставленъ часовой. Его продержали арестованнымъ въ этой комнатѣ, пока не уѣхала сестра. А затѣмъ его выслали въ лагерь Меве, гдѣ и держали какѣ арестанта. Вмѣстѣ съ нимъ на положеніи арестантовъ находилось тамъ еще 6 русскихъ врачей, въ томъ числѣ докторъ Разумовъ, служившій до войны въ главномъ военно-санитарномъ управленіи. Д-ръ Григеръ попалъ въ плѣнъ вмѣстѣ съ Самсоновской арміей и работалъ въ лагерѣ Бюстровъ. Тамъ былъ только околотокъ, причемъ нѣмецъ-врачъ требовалъ, чтобы плѣнные осматривались при немъ, и самъ назначалъ больнымъ леченіе. Онъ абсолютно всѣмъ, заявлявшимъ какую-либо жалобу на болѣзнь, приказывалъ выпить стаканъ англійской горькой соли; послѣдняя для этой цѣли держалась въ околоткѣ чуть ли не въ ведерной посудѣ. На этой почвѣ и произошелъ инцидентъ между докторомъ Григеромъ и нѣмцемъ, и Григеръ, какъ человѣкъ вспыльчивый, наговорилъ нѣмцу много непріятнаго, за что и былъ немедленно высланъ изъ лагеря, причемъ ему было объявлено, что ожидается обмѣнъ врачами между Россіей и Германіей, но что въ наказаніе онъ ни въ коемъ случаѣ не будетъ обмѣненъ и, дѣйствительно, онъ до сихъ поръ находится въ Германіи. Изъ Меве его везли къ намъ, въ лагерь Пруссишъ-Голландъ, какъ арестанта, въ сопровожденіи 2-хъ конвойныхъ солдатъ съ винтовками и штыками. Какъ характеристику отношеній нѣмцевъ къ плѣннымъ, я могу привести слѣдующій случай: когда прибыли въ лагерь румыны, о которыхъ я говорилъ раньше, и послѣ того, какъ было точно установлено, что 60 человѣкъ изъ нихъ умерло голодной смертью, то корпуснымъ врачемъ, пріѣхавшимъ разслѣдовать этотъ случай, былъ отданъ приказъ, чтобы несчастные румыны, оставшіеся въ живыхъ, получали бы особо питательную пищу. И вотъ лагерный офицеръ Миллеръ, получивъ это приказаніе, выражалъ свое неудовольствіе и громко говорилъ въ лагерѣ, что начальство отнимаетъ пищу отъ нашихъ дѣтей, чтобы кормить эту «сволочь». Въ началѣ 1917 года изъ знакомыхъ вамъ рабочихъ командъ Морунгенъ и Мисвальденъ стали привозить плѣнныхъ въ ужасающемъ видѣ. Они были истощены до послѣдней крайности, съ громадными отеками ногъ. Не лишнимъ, будетъ сообщить вамъ, какъ относится нѣмецкое правительство къ своимъ же, но «подозрительнымъ» врачамъ. Такъ, напр., къ намъ въ лагерь былъ присланъ докторъ … (фамилія его мнѣ извѣстна). Онъ уроженецъ Эльзасъ-Лотарингіи, женатъ на француженкѣ и ничего нѣмецкаго въ немъ нѣтъ. Какъ только началась война, онъ со всей семьей былъ высланъ изъ Страсбурга въ Восточную Пруссію. Его старики родные остались въ Страсбургѣ; кто-то изъ нихъ тяжело заболѣлъ, и онъ просилъ, чтобы его женѣ разрѣшили проѣхать въ Страсбургъ навѣстить родныхъ. Ему было отказано въ этомъ. Въ Восточной Пруссіи въ глухой болотистой мѣстности строилась желѣзная дорога, недалеко отъ мѣстечка Мисвальденъ. Тамъ было на этой постройкѣ до 10–16 тысячъ плѣнныхъ, и его заслали въ эту глушь завѣдывать въ санитарномъ отношеніи нашими плѣнными. Онъ всѣми мѣрами старался облегчить ужасное положеніе русскихъ солдатъ, и по возможности освобождалъ ихъ отъ работъ. На него послѣдовали доносы, онъ немедленно былъ оттуда удаленъ, и на его мѣсто былъ присланъ нѣмецъ, который изъ освобожденныхъ имъ отъ работъ 80 % призналъ годными къ работѣ. Его отослали въ гор. Эльбингъ, гдѣ на заводѣ Шихау работаетъ около 5.000 русскихъ плѣнныхъ надъ изготовленіемъ боевыхъ припасовъ для нѣмецкой арміи. Онъ и тутъ остался вѣренъ себѣ и помогалъ русскимъ. Администрація завода послала доносъ, и его изъ этого завода выслали къ намъ въ лагерь. Надъ нимъ производится слѣдствіе. Я не знаю чѣмъ оно закончилось, такъ какъ самъ былъ высланъ къ этому времени въ лагерь Штральзундъ. Онъ говорилъ намъ, что послѣ всего что онъ видѣлъ, онъ считаетъ позоромъ для себя бытъ германскимъ подданнымъ, а въ разговорѣ о созданномъ нѣмцами королевствѣ Польскомъ сказалъ, что онъ радъ, что русская Польша хоть на время попалась въ руки нѣмцевъ, ибо, теперь поляки будутъ хорошо знать, что такое нѣмецъ и нѣмецкій деспотизмъ и что ничего кромѣ глубокой ненависти поляки теперь къ Германіи питать не будутъ».
Докторъ … (фамилію и адресъ его не печатаю, такъ какъ онъ остался въ плѣну), разсказалъ мнѣ слѣдующее:
«Въ плѣнъ я попалъ 30 августа 1914 г. подъ Тильзитомъ, откуда былъ переведенъ въ лагерь Тухель. Этотъ лагерь состоялъ, собственно изъ двухъ лагерей, разсчитанныхъ каждый на 5.000 челов., но когда я прибылъ туда, то лагерь этотъ былъ ни что иное, какъ порядочная площадь земли, обнесенная проволочнымъ загражденіемъ, высотою до 3–4 аршинъ, при чемъ этотъ проволочный заборъ былъ въ 3 ряда. Плѣнные жили подъ открытымъ небомъ; имъ было приказано вырыть норы въ землѣ, но никакихъ инструментовъ для рытья не было дано, такъ что плѣнные копали землю руками и котелками, у кого они сохранились. Послѣ долгихъ хлопотъ мнѣ удалось достать отъ комендатуры 50 лопатъ. Такимъ образомъ наши солдаты вырывали себѣ ямы глубиною до 2 арш. и такой величины, что въ ней могли вмѣститься отъ 2 до 4 человѣкъ. Никакой соломы не было дано. Солдаты залѣзали въ эти ямы, и каждому изъ нихъ полагалось только 2 одѣяла. Если въ ямѣ жило 3 человѣка, то они имѣли 6 одѣялъ, изъ которыхъ 2–3 дожили подъ себя, а остальными укрывались. Дождь, а позже снѣгъ постоянно, попадали въ яму, такъ что сухими плѣнные никогда не были. Когда начались изморозки, а въ ноябрѣ — декабрѣ и настоящіе морозы, то одѣяла превращались въ ледъ, и подъ этой корой льда спали наши солдаты. Были случаи, когда проснувшіеся товарищи находили своего сожителя по ямѣ замерзшимъ. Плѣнныхъ кормили такъ, что лишь бы они не умерли отъ голода. Ихъ избивали безъ всякаго повода и жестоко. Кромѣ меня въ этомъ лагерѣ были доктора Баженовъ и Херасковъ, который затѣмъ умеръ, когда появилась эпидемія тифа. Мы подавали постоянно жалобы коменданту на истязанія нашихъ плѣнныхъ и на невозможное ихъ положеніе. Комендантъ ограничился тѣмъ, что отдалъ приказъ, чтобы избивали прикладами, но только лѣнивыхъ. Послѣ долгихъ хлопотъ было привезено 2 воза соломы. Эту солому свалили сейчасъ же за проволокой внѣ лагеря подлѣ калитки. Не помню, по какому-то дѣлу я зашелъ къ лагерному офицеру и вмѣстѣ съ нимъ направлялся къ лагерю. На нашихъ глазахъ толпа плѣнныхъ вышла за проволочное загражденіе и стала брать солому. Тутъ же стояли часовые. Лагерный офицеръ поднялъ дикій крикъ, возмущаясь, какъ это часовые посмѣли выпустить плѣнныхъ за проволоку, и отдалъ приказъ загнать ихъ назадъ. Часовые открыли изъ ружей огонь по плѣннымъ, при чемъ нѣсколько человѣкъ среди нихъ было ранено и убито, прежде чѣмъ я успѣлъ закричать, чтобы прекратили стрѣльбу. Въ этомъ же лагерѣ находился офицеръ Штальгутъ, завѣдывающій частью плѣнныхъ, который отличался особымъ звѣрствомъ. Онъ не ограничивался тѣмъ, что собственноручно безпощадно избивалъ плѣнныхъ, но приходя въ бѣшенство, сыпалъ имъ въ глаза песокъ. Отсюда меня перевели въ лагерь Альтдамъ. Это громадный лагерь, гдѣ сортируются плѣнные на нѣсколько категорій, которые помѣщаются въ отдѣльныхъ лагеряхъ, и здѣсь же отбираются инвалиды, подлежащіе отправкѣ въ Россію. Сперва я былъ при лазаретѣ, гдѣ шефомъ состоялъ нѣмецъ-врачъ, отличающійся грубостью и полнымъ невѣжествомъ. Такъ, напр., онъ требовалъ, чтобы мы сопровождали его при обходахъ лазарета. Діагнозы онъ ставилъ на ходу, никогда не осматривая больныхъ, а также на ходу отмѣнялъ наше теченіе и назначалъ свое. Онъ, напр., приказалъ больному дать какъ слабительное каломель 0,2 три раза въ день. Эти его назначенія намъ удавалось обходить тѣмъ, что мы просили нѣмецкаго санитара, работавшаго въ аптекѣ, не выдавать тѣхъ лекарствъ, которыя значились по рецептамъ шефа, но когда узналъ объ этомъ шефъ, то, конечно, немедленно прогналъ санитара. Во время одного изъ такихъ обходовъ, нашъ товарищъ, завѣдывавшій хирургическимъ отдѣленіемъ, ушелъ изъ барака, такъ какъ шефъ окончилъ осмотръ его отдѣленія, и мы были въ это время въ баракѣ съ внутренними больными. Замѣтивъ выходящаго товарища, онъ поднялъ страшный крикъ и бранилъ его, какъ онъ смѣлъ уйти изъ барака, не спросивъ на то разрѣшенія его. Изъ лазарета меня перевели въ такъ называемый «обмѣнный лагерь». Тамъ царствовалъ тотъ же порядокъ. Нѣмецъ-хирургъ Гетце былъ абсолютный невѣжда, каждую рану онъ зондировалъ, больныхъ гнойнымъ плевритомъ онъ не оперировалъ, а прокалывалъ гнойникъ троакаромъ. Когда же я ему сказалъ, что это не поможетъ больному, что нужно сдѣлать резекцію ребра, онъ мнѣ отвѣтилъ: «Какая разница, все равно умретъ». Его любимымъ инструментомъ была острая ложка, которой въ сущности онъ и производилъ всѣ операціи. Такъ, напр., ракъ губы онъ выскабливалъ этой ложкой. Всякія свищи, на днѣ которыхъ находились обломки костей, онъ не раскрывалъ, а скоблилъ этой же ложкой, причемъ работалъ ею настолько энергично, что забрызгивалъ кровью не только столъ и стѣны, но зачастую и потолокъ. Большимъ зломъ являлись такъ называемые инспектора, т. е. смотрители лазаретовъ. Это въ большинствѣ случаевъ были унтеръ-офицеры, назначенные на эти должности во время войны. Они старались всѣми силами и мѣрами отправить намъ и безъ того не отрадную нашу жизнь. Такъ, напр., когда меня изъ лазарета перевели въ обмѣнный лагерь, то одинъ изъ инспекторовъ отвелъ мнѣ комнату, бывшую кладовку, при какомъ-то сараѣ. Это была совершенно сырая, темная, каменная комнатка, всѣ стѣны ея были въ громадныхъ дырьяхъ, такъ какъ тамъ раньше были большія полки. Величина комнаты была 2х4 метра. И мнѣ стоило большого труда и многихъ непріятностей, чтобы эту комнату нѣмцы привели бы въ болѣе или менѣе сносный видъ. Эпидемія въ Тухелѣ развилась слѣдующимъ образомъ: съ самаго же начала тамъ появились холерныя заболѣванія, но они носили больше спорадическій характеръ, вскорѣ же появились отдѣльные случаи сыпного тифа. Я немедленно же доложилъ объ этомъ нѣмцу врачу и коменданту. Они не обратили ровно никакого вниманія, а нѣмецъ врачъ даже подтрунивалъ надо мной. Когда заболѣванія стали усиливаться (повторяю, что я безпрестанно и настоятельно указывалъ на грозную опасность развитія эпидеміи), прислали доктора Эккера — земскаго врача изъ гор. Тухеля. Онъ осмотрѣлъ больныхъ и сказалъ: «Глупости, это не сыпной тифъ, а краковская лихорадка». Какъ я ни просилъ его объяснить мнѣ, что это за мудреная такая «краковская лихорадка», о которой я никогда не слыхалъ и нигдѣ въ литературѣ не читалъ, объяснить онъ мнѣ не могъ. Наконецъ, эпидемія быстро захватила оба лагеря, и такъ какъ они были совершенно не устроены, то больные валялись буквально всюду, даже въ мертвецкой. Нѣмцы спохватились, выписали русскихъ врачей, стали строить лагерь, стали принимать мѣры. Но мѣры эти заключались въ изоляціи насъ отъ внѣшняго міра и предоставленіи намъ полной свободы умирать отъ страшной болѣзни. Въ началѣ эпидеміи и позже, когда она заканчивалась, нѣмцы занимались подлогами; они не писали, что умеръ кто-либо изъ плѣнныхъ отъ сыпного тифа или холеры, а ставили самые различные діагнозы: больные у нихъ умирали отъ воспаленія легкаго, отъ воспаленія почекъ, отъ порока сердца, однимъ словомъ отъ всего, чего угодно, но только не отъ тифа и холеры. Въ виду полнаго голоданія больные были ослаблены настолько, что послѣ этой эпидеміи появилась, съ одной стороны масса туберкулезныхъ, съ другой стороны масса больныхъ съ отеками ногъ. Никакихъ улучшеній въ ихъ питаніи не предпринималось. Звѣрское обращеніе съ ними оставалось то же. Они жили въ порахъ, о которыхъ я раньше вамъ сказалъ, почти до марта мѣсяца 1915 г., ибо лагерь былъ окончательно устроенъ только въ серединѣ мая 1915 г.
Съ декабря 1914 г. по іюнь 1915 г. заболѣваемость и смертность выразились въ слѣдующихъ цифрахъ. Разсчетъ сдѣланъ на 5.000 человѣкъ, ибо я работалъ только въ одномъ лагерѣ, другими же завѣдывали мои товарищи.
