Докторъ Мещерскій, Иванъ Максимовичъ, земскій врачъ Черниговской губ., Новгородъ-Сѣверскаго уѣзда, сообщилъ слѣдующее:
«Въ плѣнъ попалъ 29-го января 1916 года въ мѣстечкѣ Ваштынецъ. На площади этого мѣстечка стояли обозы лазарета съ красными крестами на повозкахъ. Нѣмцы, несмотря на красные кресты, открыли огонь по обозу. Медицинскій персоналъ лазарета и санитары укрылись въ мѣстной аптекѣ. Нѣмецкіе солдаты, выстроившись передъ аптекой, продолжили обстрѣлъ уже самой аптеки. Мы спаслись отъ смерти только тѣмъ, что догадались упасть на полъ. На насъ сыпались стекла и штукатурка съ потолка. Но все-таки былъ убитъ солдатъ 1-го лазарета 27 пѣх. дивизіи Дарулисъ, а двое другихъ ранены. Насъ вывели на площадь и солдаты на глазахъ у офицеровъ стали срывать съ насъ аммуницію, ощупывали наши руки; у кого были кольца, снимали ихъ. Насъ всѣхъ вмѣстѣ съ солдатами отвели въ небольшую кирку, гдѣ и заперли на всю ночь. Въ церкви набилось до 5.000 человѣкъ, не было никакой возможности сѣсть, люди едва стояли. Уже черезъ часъ — два было трудно дышать. Какъ мы пережили эту ночь, я не знаю. Насъ совершенно не кормили, но на нашихъ глазахъ, когда нѣмцы собирали насъ на плацу, офицеры и солдаты откупоривали разграбленныя банки съ консервами и ѣли ихъ. На другой день насъ пѣшкомъ погнали въ Сталюпененъ, верстъ 26. Дорогой помощникъ смотрителя 1-го лазарета 27 пѣх. дивизіи, вѣроятно, отъ усталости, немного вышелъ изъ строя (насъ вели по четверо). Кавалеристъ конвойный подскочилъ и ударилъ его копьемъ по головѣ, отчего тотъ упалъ. Встрѣчающіеся на дорогѣ жители осыпали насъ бранью, подбѣгали и плевали на насъ, а какой-то штатскій нѣмецъ бросился на смотрителя 1-го лазарета съ палкой, намѣреваясь ударить его, но только благодаря тому, что тотъ прекрасно говорилъ по-нѣмецки, и крикнулъ ему что-то, ударъ былъ предотвращенъ. Конвой все это видѣлъ и смѣялся. Когда насъ привели въ Сталюпененъ, насъ окружила толпа нѣмецкихъ солдатъ, которые ругали насъ русскими собаками, русскими свиньями, а одинъ изъ нихъ, подойдя къ врачу дивизіоннаго лазарета 27 пѣх. дивизіи, ударилъ его кулакомъ по головѣ. Конвойные относились ко всему этому не только безучастно, но одобрительно. Всю дорогу они занимались только тѣмъ, что вымогали у плѣнныхъ офицеровъ и врачей папиросы. Въ Сталюпененѣ насъ опять заперли въ церкви; здѣсь скопилось опять до 5–6.000 плѣнныхъ. Церковь была нѣсколько больше, а потому можно было хоть сидѣть на голомъ каменномъ полу. Днемъ мы имѣли право ходить по церковному двору, а на ночь насъ запирали въ церковь. Такъ мы прожили около недѣли. Подстелить подъ себя ничего не было, такъ какъ все было ограблено нѣмцами. Мы просили пріѣхавшаго нѣмецкаго генерала, чтобы насъ куда-либо отправили, на что онъ намъ отвѣтилъ дословно: «Не безпокойтесь, свиней поведутъ и запрутъ куда надо». Солдатамъ и здѣсь первые дня 2 ничего не давали ѣсть. Несчастные подходили къ намъ и просили: «дайте, докторъ, что нибудь пожевать». Дня черезъ 2 стали кормить, но слѣдующимъ образомъ: въ ограду церкви входило нѣсколько офицеровъ съ нѣмецкими дамами, а солдаты за ними несли 2–3 ведра сваренной нечищенной картошки. Картофель этотъ ставился посреди двора передъ толпой голодныхъ плѣнныхъ и нѣмецъ, умѣвшій говорить по-русски, кричалъ: «Берите скорѣй, кто, хочетъ». Такъ какъ этой картошки, если бы ее раздѣлить поровну для всѣхъ, не хватило бы и по десятой части картофелины на человѣка, то, конечно, голодные солдаты набрасывались на эти ведра, сбивали другъ друга съ ногъ, и каждый старался захватить хоть что-нибудь. Этимъ зрѣлищемъ забавлялись нѣмецкія дамы, а офицеры, указывая хлыстомъ на плѣнныхъ, говорили громогласно: «и съ этой сволочью мы должны сражаться». Вообще все это пребываніе въ Выштинцѣ и Сталюпененѣ — сплошной кошмаръ. Уже прошло 2 года и до сихъ поръ мнѣ по ночамъ слышатся эти ужасные голоса: «Докторъ, дайте что-нибудь пожевать».
«Наконецъ насъ отправили въ офицерскій лагерь Штральзундъ, гдѣ послѣ разнаго рода прививокъ: оспы, тифа, холеры, слѣдовавшихъ быстро одна за другой, меня перевели въ лагерь Тухель въ Западную Пруссію. Видъ солдатъ, которыхъ я встрѣтилъ въ этомъ лагерѣ, не поддается никакому описанію: темный землістый цвѣтъ лица, опухшія ноги, отвислый животъ, сгорбленные, какъ старики тяжелая волочащая походка, вмѣсто одежды, какія-то рубища. На амбулаторный пріемъ ко мнѣ приходило по 200–300 человѣкъ, и ни одного изъ нихъ я, какъ врачъ, не могъ бы назвать здоровымъ. Это все были цынготные, туберкулезные, съ кровавыми поносами, съ малокровіемъ въ самой рѣзкой степени и многіе съ сыпнымъ тифомъ. Ежедневно съ сыпнымъ тифомъ приходило 10–20 человѣкъ. О какомъ-нибудь леченіи не могло быть и рѣчи, такъ, какъ ни лекарствъ, ни какой-нибудь добавочной пищи нѣмцы не давали. Вся моя функція заключалась только въ томъ, что я могъ освобождать нѣкоторыхъ изъ нихъ отъ работъ. Больные валялись въ землянкахъ и земляныхъ ямахъ. При нашемъ пріѣздѣ нѣмецкій главный врачъ лазарета заявилъ намъ, что мы можемъ особо слабымъ больнымъ выписывать усиленную пищу: яйца, молоко, завѣдывающіе хозяйственной частью лазарета, почти исключительно нѣмецкіе нижніе чины, произведенные во время войны во всевозможныхъ смотрителей и казначеевъ, не удовлетворяли нашихъ требованій и никогда не отпускали этихъ добавочныхъ порцій. Наше требованіе валялось въ канцеляріи, а больной получалъ ту же пищу, что и въ лагерѣ. Когда вы спрашивали кого-либо изъ больныхъ о его здоровьѣ, вы всегда слышали одинъ и тотъ же отвѣтъ: «Кушать хочется, ваше благородіе». Вскорѣ я самъ заразился тифомъ и слегъ, такъ что дальнѣйшее описаніе жизни въ лагерѣ я могъ бы сдѣлать только со словъ товарищей-врачей. Я могу только указать, что передъ самой моей болѣзнью нѣмцы, въ видѣ наказанія, распяли у стѣны на кольцахъ 5 нашихъ солдатъ. Мы, врачи, одѣвъ халаты, вызвали генерала, коменданта лагеря, и заявили ему, что распятіе, какъ наказаніе, мы считаемъ не только чрезмѣрной жестокостью, но это есть издѣвательство надъ нашими религіозными убѣжденіями, и потребовали, чтобы распятые были сняты съ колецъ, и чтобы впредь этому наказанію солдаты бы не подвергались, въ противномъ случаѣ мы отказываемся отъ работы и пишемъ объ этомъ мотивированное заявленіе испанскому послу. Генералъ приказалъ снять распятыхъ, но черезъ нѣкоторое время прислалъ намъ на подпись приказъ, что въ случаѣ дальнѣйшаго нашего вмѣшательства «не въ свои дѣла» мы будемъ немедленно преданы военному суду. Избіенія въ лагерѣ были массовыя, кромѣ того ко мнѣ на. амбулаторный пріемъ очень часто приходили со штыковыми раненіями. Солдатамъ жилось настолько тяжело, что они предпочитали быструю смерть всѣмъ тѣмъ истязаніямъ, въ конечномъ результатѣ которыхъ являлась та же смерть, но только болѣе мучительная. Эти несчастные страдальцы нарочно днемъ лѣзли на проволоку на глазахъ у часового, симулируя побѣгъ. Нѣмцы прибѣгали къ оружію по всякому поводу; достаточно, чтобы русскій солдатъ не понялъ окрика, чтобы по немъ открылась стрѣльба или его закололи штыкомъ. Убійства душевно-больныхъ случались сплошь и рядомъ. Однажды привезли въ лагерь возъ картофеля, русскій солдатъ взялъ съ воза нѣсколько картофелинъ, конвойный, стоявшій тутъ же, вскинулъ ружье, выстрѣлилъ и убилъ его наповалъ. Лагерное начальство не только не останавливало этого звѣрства, но, наоборотъ, оно выражало въ приказахъ одобреніе конвойнымъ. Я проболѣлъ до ноября мѣсяца 1916 года, болѣзнь оставила послѣ себя тяжелое разстройство нервной системы и глухоту, и я былъ отправленъ, какъ инвалидъ, въ ноябрѣ 1915 года для обмѣна въ Россію. Вотъ уже апрѣль мѣсяцъ 1917 года, а я все еще продолжаю ждать обмѣна».
Я считаю не лишнимъ привести здѣсь выдержку изъ книги: «Въ борьбѣ противъ Россіи», написанной Вильгелмомъ Конрадомъ Гоммола, военнымъ репортеромъ главной квартиры Восточнаго отдѣла, изданной въ Лейпцигѣ Брокгаузомъ въ 1916 году, для того, чтобы вы видѣли, какъ нѣмецкіе писатели описываютъ положеніе нашихъ плѣнныхъ и какъ они смотрятъ на нихъ. Копія съ подлинника на нѣмецкомъ языкѣ находится въ приложеніяхъ къ моей работѣ.
46 стр., гл. IX. «Русскіе плѣнные въ Ловичѣ».
«17-го декабря наши войска вступили въ Ловичъ. Нѣсколько времени спустя, Ловичъ былъ указанъ мнѣ какъ мѣстожительство. Отведенную мнѣ квартиру я долженъ былъ очистить и привести въ порядокъ съ помощью русскихъ военноплѣнныхъ. Прошло немало времени, пока мнѣ, путемъ необходимыхъ реквизицій, удалось превратить голыя стѣны, среди которыхъ я долженъ былъ жить, въ болѣе или менѣе сносное помѣщеніе. Посреди старой площади, бывшаго рынка Ловича, стоитъ главный костелъ города съ двумя башнями. Этотъ, окруженный высокой стѣной, Божій домъ, долженъ былъ стать мѣстомъ сбора русскихъ плѣнныхъ и временами довольно значительно возростающаго числа арестованныхъ по подозрѣнію въ шпіонажѣ. До 4.000 людей въ теченіе одного дня должны были быть интернированы тамъ. Костелъ этотъ, естественно, съ тѣхъ поръ, какъ онъ сталъ массовой квартирой для плѣнныхъ, къ сожалѣнію, сильно пострадалъ. Однажды тамъ даже случился пожаръ внутри колокольной башни отъ загорѣвшейся соломы. Къ счастью, пожаръ удалось во время потушить и этимъ спасти органъ, который былъ уже въ опасности. Холодныя морозныя ночи со своими суровыми Восточными вѣтрами стали особенно жестоки; дровъ не было, а потому отрывалось и доставалось отовсюду все горючее, и что русскіе начнутъ разрушать — разрушалось до конца. Это случилось и тутъ. Старыя, художественно исполненныя ворота передъ главнымъ алтаремъ стали пищей для костровъ, которые поддерживались плѣнными на холодныхъ плитахъ костела. Въ одну изъ январскихъ ночей, я однажды опять входилъ въ этотъ костелъ. Снѣжинки кружились вокругъ меня, пока я шелъ по улицѣ «Сдунска», переименованной теперь въ улицу «Гинденбурга», и я шелъ съ мыслями, далекими отъ войны, съ мыслями о родинѣ, ибо такія мысли часто тѣснятся въ голову людямъ въ подобныя ночи — я шелъ по направленію къ старой площади. Величественно и великолѣпно въ своемъ зимнемъ украшеніи стоялъ, осыпанный снѣгомъ, Божій храмъ посреди широкаго рынка, а извнутри, черезъ высокія окна безъ стеколъ, свѣтили красныя зарева русскихъ костровъ. Медленно шелъ я черезъ рынокъ къ главнымъ воротамъ костельнаго собора. Черезъ тихій дворъ я прошелъ въ храмъ. Фантастически, какъ въ разсказахъ Гофмана, мелькали мимо люди и вещи. Кисть безсмертнаго Адольфа фонъ-Менцеля нашла бы въ этой картинѣ достойный, себѣ мотивъ для творчества. Это было какое-то шуршаніе, не то кипѣніе, безпрерывное передвиженіе туда и сюда, цѣлый рой голосовъ и цвѣтовъ. Острый запахъ будто гнилой кожи, спертый воздухъ, испаренія пота и вмѣстѣ съ тѣмъ тяжелая вонь отъ загрязненной соломы проникали въ носъ, задерживали дыханіе, тяжело стѣсняли грудь. Болѣе 20 костровъ подымались въ ночныхъ сумеркахъ и кругомъ этихъ костровъ лежали, стояли на колѣняхъ и сидѣли на корточкахъ плѣнные, число которыхъ въ эту ночь превышало 2.300. Я смотрѣлъ въ безмѣрную даль. Голоса непонятные кипѣли и переливались тяжело и странно. И это были люди, которые на подобіе животныхъ, на подобіе первобытныхъ людей толпились около высокихъ костровъ. Одичалыя существа, покрытыя слоемъ противной сѣро-черной грязи. Грязныя, кровавыя, засохшія буро-краснымъ цвѣтомъ перевязки на головахъ, рукахъ и ногахъ. Тутъ и тамъ у стѣнъ костела съ кучекъ соломы несутся болѣзненные стоны. Я шелъ сквозь эту дикую толпу. Въ углахъ, скорчившись въ клубки, спали плѣнные на каменныхъ плитахъ. Они лежали въ углубленіяхъ алтарей, даже на алтаряхъ, такъ какъ деревянная доска алтаря не была такъ тверда и холодна, какъ полъ костела. Не одному сибиряку высокая барашковая шапка-папаха служила подстилкой для головы. Особенно дико и странно было смотрѣть на нѣсколькихъ казаковъ, которые, раненые и завернутые въ изорванныя шинели сидѣли въ сторонѣ между бессарабскими солдатами. Подъ мохнатыми высокими барашковыми шапками свисали густые чрезвычайно грязные волосы и было трудно различить, гдѣ кончались человѣческіе волосы, и начинался волосъ шапки. Когда я, наконецъ, вышелъ опять на свѣжій зимній воздухъ, я свободно вздохнулъ, какъ будто бы я самъ былъ освобожденъ изъ суроваго плѣна. На другой день съ самаго ранняго утра они уже сидѣли на костельномъ валу, тѣснились за желѣзными рѣшетками и крича просили: «Хлѣба, хлѣба». Часто я долженъ былъ отъ всего сердца смѣяться, когда они, перегибаясь черезъ стѣну, старались перекричать другъ друга, желая умилостивить ловичскихъ купцовъ: «Ты, жидъ! Я тоже жидъ! Я голоденъ, иди, возьми деньги, дай хлѣба.» И единовѣрцы приходили и приносили имъ то, чего они хотѣли! Но сперва деньги, такъ какъ хлѣбъ былъ дорогъ, и «гешефтъ» былъ «гешефтъ».
Докторъ Рукинъ, Левъ Николаевичъ, Москва, Владиміро-Долгоруковская, д. № 7, кв. 125, сообщилъ слѣдующее:
«Въ плѣнъ попалъ въ крѣпости Ново-Георгіевскъ, пѣшкомъ вели около 70 верстъ. Вещи, какія сохранились, тащили на себѣ, ѣсть не давали, кормились тѣмъ, что могли достать по пути у мѣстныхъ жителей. Вся партія состояла изъ 20.000 солдатъ и многихъ офицеровъ. Затѣмъ насъ посадили въ вагоны III класса, заперли и 5 сутокъ везли въ Штральзундъ. За все время ѣзды въ поѣздѣ намъ дали два раза поѣсть: въ Штетинѣ дали по 2 тоненькихъ бутерброда и по стакану какой-то бурды подъ видомъ кофе, и гдѣ-то въ другомъ мѣстѣ — супъ-воду безъ хлѣба. Въ Штральзундѣ насъ заперли въ карантинъ, всѣхъ было около 400 человѣкъ. Половина изъ насъ размѣстилась въ баракѣ на полу, на соломѣ, другая половина, за неимѣніемъ мѣста, подъ открытымъ небомъ. Здѣсь давали слѣдующее: утромъ бурда, именуемая кофе, въ обѣдъ — болтушка съ микроскопическими кусочками мяса и тоже кофе, ужина не было. Вмѣсто хлѣба выдали по 21 карточкѣ на недѣлю на человѣка, гдѣ было сказано, что на каждую карточку мы можемъ купить булочку вѣсомъ въ 100 граммъ. Булочки продавались въ имѣющейся лавочкѣ, стоили 5 пфениговъ штука, но ни одна изъ нихъ не вѣсила 100 граммъ. Гулять намъ разрѣшали въ маленькомъ дворѣ карантина, обнесенномъ высокой колючей изгородью. Дезинфекція, которой подвергли насъ, носила характеръ не то насмѣшки, не то издѣвательства, зато обыскъ былъ произведенъ основательный: всѣ деньги у насъ отобрали. Грязь въ карантинѣ была неимовѣрная. Онъ скорѣй походилъ на плохо содержащуюся конюшню, нежели на зданіе, гдѣ офицеры и врачи должны были подвергаться дезинфекціи. Тамъ было, насколько я помню, 6 ваннъ, причемъ воды въ этихъ ваннахъ не было. Туда наливалось ея не больше какъ на четверть, и вотъ въ этой водѣ мы должны были мыться. Въ такомъ же духѣ шла и остальная дезинфекція. Наконецъ, 31 сентября докторовъ: Кардо-Сысоева, Александрова, Варгана, Рубцова и меня отправили въ лагерь Ормсъ. Тамъ мы встрѣтили нѣмецкаго доктора Розенбаума. Это — грубый невѣжда. При первой же встрѣчѣ онъ сталъ смѣяться надъ нами, что не всѣ мы говоримъ по-нѣмецки. Онъ говорилъ, что интеллигентный человѣкъ долженъ владѣть минимумъ двумя языками. Про русскихъ врачей, вообще, онъ выражался такъ: «нигиль поссунтъ», «шпиль интеллигунъ». Позже мы узнали, что самъ-то онъ зналъ только одинъ нѣмецкій языкъ, а въ медицинѣ былъ полный неучъ. Онъ положительно не позволялъ намъ ничего дѣлать. Мы исполняли при немъ роль не то какихъ-то фельдшеровъ, не то даже санитаровъ. Шефъ лазарета, если не ошибаюсь докторъ Гранау, былъ просто убожество. Онъ мнилъ себя хирургомъ и выдѣлывалъ съ плѣнными невѣроятныя вещи: резецируя ребро, онъ никогда не трудился опредѣлить, гдѣ находится гной. При резекціи надкостницы не отдѣлялъ. Французскаго офицера, раненаго въ поясницу, онъ до тѣхъ поръ ковырялъ зондомъ, пока не хлынула кровь и больной не погибъ на столѣ же. Кромѣ этихъ двухъ достойныхъ представителей нѣмецкаго врачебнаго сословія, тамъ работало еще 3 врача, нѣмца. Они ровно ни чѣмъ не отличались отъ своихъ товарищей. Неоднократно доктору Кардо-Сысоеву приходилось спасать отъ смерти нашихъ плѣнныхъ, послѣ операцій, которыя продѣлывали эти 5 нѣмцевъ-врачей. Я не помню, по какому случаю нужно было сдѣлать перевязку плечевой артеріи, повторяю, что насъ, и въ томъ числѣ Кардо-Сысоева, къ работѣ не допускали. Нѣмцы долго ковырялись, но перевязать артеріи не могли и, въ концѣ концовъ, Кардо-Сысоевъ кончилъ операцію. Аневризму одной изъ артерій голени они приняли за опухоль, разрѣзали ее, хлынула кровь, и операцію опять кончалъ Кардо-Сысоевъ. Одного раненаго въ лопатку съ раздробленіемъ кости они лечили такъ, что больной умеръ у нихъ на столѣ. Одинъ изъ упомянутыхъ врачей схватилъ фолькмановскую ложку и настолько энергично сталъ чистить рану, что оттуда вылетали громадные куски костей и кровь забрызгала даже потолокъ. Вольной погибъ отъ кровотеченія. Изъ-за экономіи въ спиртѣ при стерилизаціи матеріала аутоклавъ доводился не выше какъ до 35—40°. Рожа свирѣпствовала. Въ баракахъ съ 50-ю больными пораженныхъ рожей было 35. Въ маѣ мѣсяцѣ привезли человѣкъ 100 русскихъ плѣнныхъ, пораненыхъ гдѣ-то на работахъ. Ихъ заперли въ отдѣльномъ блокѣ и никого туда не пускали. Намъ удалось узнать, что и плѣнные работали на французскомъ фронтѣ въ огневой полосѣ нашихъ союзниковъ и были переранены шрапнелью и гранатами французовъ и англичанъ. Въ октябрѣ мѣсяцѣ изъ нашего лагеря забрали человѣкъ 300 на работы въ крѣпость Мецъ. За все время нашей работы намъ разрѣшили только 3 раза выйти гулять, подъ конвоемъ нѣмецкихъ солдатъ съ ружьями, за проволоку. Все остальное время мы гуляли только въ предѣлахъ лазарета. Общеніе съ плѣнными въ лагерѣ было запрещено. Плѣнные голодали и подвергались всевозможнымъ истязаніямъ. Въ декабрѣ 1916 г. я былъ высланъ въ лагерь Раштадтъ, гдѣ и встрѣтился съ вами».
Докторъ Соковниковъ, Евгеній Васильевичъ, Пятигорскъ, Дворянская улица, 15, сообщилъ мнѣ слѣдующее:
«Въ плѣнъ попалъ вмѣстѣ съ арміей Самсонова 17 октября 1914 года. Наша артиллерія продолжала еще обстрѣливать нѣмцевъ. Тогда они приказали намъ и бывшимъ здѣсь нашимъ солдатамъ, здоровымъ и раненымъ, лечь впереди и между нѣмецкими пушками, и продержали насъ подъ огнемъ нашей же шрапнели нѣсколько часовъ. Въ результатѣ многіе изъ нашихъ солдатъ были ранены. Когда прекратилась перестрѣлка, насъ погнали въ ближайшую деревню. Жители этой деревни грабили съ повозокъ имущество на глазахъ у нѣмецкихъ солдатъ, которые не препятствовали имъ въ этомъ. Дальше насъ погнали въ какой-то городокъ, гдѣ въ общемъ собралось около 100 врачей. Работать никому изъ насъ не позволяли, хотя весь этотъ городокъ былъ заваленъ какъ русскими, такъ и нѣмецкими ранеными. Отсюда насъ заставили пройти верстъ 38 пѣшкомъ до какой-то желѣзнодорожной станціи и, посадивъ въ вагоны III касса, повезли на Нейсе. Намъ не только не давали ѣсть, но за всю дорогу не давали даже глотка воды. Въ пути старикъ корпусный врачъ Жигачевъ два, раза былъ избитъ прикладами за то, что недостаточно быстро шелъ. Въ одномъ изъ вагоновъ въ нашемъ поѣздѣ въ отдѣльномъ купэ везли какого-то казака. Этотъ несчастный былъ раздѣтъ почти до нага и связанъ веревками. На каждой станціи нѣмцы отворяли купэ и приглашали жителей посмотрѣть на «звѣря». Въ Нейсе мнѣ сказали, что на основаніи Женевской конвенціи я буду отправленъ въ Россію. И дѣйствительно, изъ бывшихъ тамъ приблизительно 80 челов. врачей нѣмцы стали высылать куда-то небольшими группами, при чемъ говорили, что эти товарищи уѣзжаютъ въ Россію. Наконецъ, въ концѣ декабря меня съ 9-ю товарищами тоже повезли въ Россію, но вмѣсто Россіи меня высадили на какой то станціи, подвели къ какому-то забору, отворили ворота и втолкнули за заборъ. Я очутился въ лагерѣ Бранденбургѣ на Гавелѣ. Тамъ было болѣе 10.000 плѣнныхъ, и среди нихъ свирѣпствовалъ сыпной тифъ. Лазарета никакого не было. Мы спали въ баракѣ на полу вмѣстѣ съ больными. Товарищи, которыхъ мы тамъ нашли, разсказывали намъ, что, когда появились первые же случаи тифа, они немедленно заявили объ этомъ нѣмецкимъ врачамъ и требовали принять самыя серьезныя мѣры. Но нѣмцы смѣялись надъ ними. Они говорили, что русскимъ врачамъ, кажется, слѣдовало бы умѣть опознавать укусы блохъ и вшей. Сильно лихорадящихъ, т. е. съ температурой 39–40, они, за неимѣніемъ лагерной больницы, отправляли въ городскую больницу, а плѣнныхъ съ небольшой температурой — приказали нѣмецкимъ солдатамъ заставлять работать, и тѣ безпощадно избивали их. Когда эпидемія приняла грозные размѣры, нѣмцы струсили и послали заявленіе въ Берлинъ. Оттуда былъ командированъ проф. Іохманъ — эпидеміологъ. Онъ подробно изслѣдовалъ больныхъ, взялъ кровь, мочу, фекальныя массы и уѣхалъ въ Берлинъ. Черезъ нѣсколько дней онъ прислалъ діагнозъ: «паратифъ а». Но это не помѣшало ему, поставивъ діагнозъ паратифа, черезъ нѣсколько же дней самому умереть отъ настоящаго сыпняка. Переполохъ былъ ужасный. Лагерь былъ обнесенъ высокимъ заборомъ на большомъ разстояніи отъ изгороди изъ колючей проволоки. Всѣ нѣмцы были выведены изъ лагеря, за заборомъ разставлены густыя цѣпи часовыхъ. Мы были заперты, сообщеніе съ внѣшнимъ міромъ было прекращено, и намъ была предоставлена полная свобода умирать. Пищу и кое-какіе медикаменты передавали по качающемуся жолобу, писать письма было запрещено. Постепенно туда свезли 43 русскихъ врача, изъ которыхъ только 5 не болѣло. Всѣ остальные переболѣли сыпнымъ тифомъ, а 5 умерло. Изъ плѣнныхъ переболѣло 9.400 человѣкъ. Умерло болѣе 1.000. Передаваемыя лекарства почти всѣ были «эрзасы» (замѣстители). Ни одинъ нѣмецъ не подходилъ даже близко къ лагерю. Наконецъ, въ мартѣ мѣсяцѣ набрался храбрости и пріѣхалъ въ это царство смерти проф. Корнетъ. Когда онъ вошелъ въ лагерь, мы сразу думали, что это водолазъ. Онъ весь былъ покрытъ сплошнымъ резиновымъ мѣшкомъ съ двумя стеклами вмѣсто глазъ. Онъ пробылъ въ лагерѣ нѣсколько минутъ, но не ушелъ отъ своей судьбы и раздѣлилъ участь своего коллеги эпидеміолога. Только 2 іюня 1916 г. кончилась эта страшная эпидемія, начавшись въ ноябрѣ 1914 г. Солдаты были положительно голы. Они были безъ сапогъ, безъ шинелей и безъ бѣлья. Вшей была такая масса, что онѣ буквально сыпались съ потолка. Послѣ эпидеміи нѣмецкіе врачи придумали особый способъ дезинфекціи: они подвозили къ бараку паровикъ, пробуравливали въ стѣнкахъ дырку, вставляли туда кишку, и въ продолженіи нѣсколькихъ часовъ пускали паръ, несмотря на очевидную абсурдность, всего предпріятія, такъ какъ баракъ былъ великъ и весь въ громадныхъ щеляхъ. Вши послѣ такой паровой ванны еще съ большимъ ожесточеніемъ набрасывались на плѣнныхъ. Отсюда меня отправили въ Тильзитъ, гдѣ я содержался почти въ тюремномъ режимѣ. Я могъ гулять только по небольшому дворику, не болѣе 50 кв. саж. Тамъ былъ нѣмецъ хирургъ, если не ошибаюсь, по фамиліи Кенцеръ, онъ учился оперировать на нашихъ плѣнныхъ и люди послѣ его операцій умирали десятками. Въ Бранденбургѣ я самъ заболѣлъ тифомъ, оставившимъ тяжелыя осложненія сперва въ видѣ пареза лѣвой половины тѣла, а затѣмъ атрофіи лѣвой половины лица и лѣваго зрительнаго нерва, и меня, какъ инвалида, неспособнаго къ работѣ, 14 октября 1915 г. отправили въ лагерь Штральзундъ для отсылки въ Россію, и вотъ уже апрѣль мѣсяцъ 1917 г., а я все жду этой отправки».