Вотъ копія этого документа:
«Въ январѣ 1916 г. намъ, русскимъ плѣннымъ унтеръ-офицерамъ, объявлено какъ въ центральныхъ лагеряхъ, такъ и по работамъ, что согласно соглашенію всѣхъ воюющихъ державъ относительно русскихъ военноплѣнныхъ унтеръ-офицеровъ, фельдфебелей, подпрапорщиковъ и заурядъ-прапорщиковъ установлено, что могутъ лишь работать по своему желанію, а кто не желаетъ работать, тѣ будутъ отправлены въ особые лагеря. Мы, конечно, отказались. Въ унтеръ-офицерскомъ лагерѣ Алленъ-Фалькенбергъ-Мооръ подъ Эльбой мы были отправлены въ концѣ января. Въ лагерѣ встрѣтилъ насъ комендантъ, помощникъ коменданта, два сержанта и двѣ роты конвойныхъ солдатъ. Комендантъ заявилъ, что этотъ лагерь спеціально приготовленъ для унтеръ-офицеровъ, и будутъ производить занятія отъ утра до вечерней зари, а если не хотите — идите на работу. Мы, конечно, согласились на занятія, а не на работу. Выходили заниматься на болото, сплошь покрытое водою съ 7 час. утра и до вечера съ часовымъ перерывомъ на обѣдъ. Черезъ 2–3 дня собрали насъ 1.300 чел. подпрапорщиковъ, фельдфебелей. Режимъ нажали. Пищу ухудшили до безобразія, мы терпимъ, что будетъ дальше. Въ день, если попадетъ прикладами человѣкамъ ста, и человѣкъ 40 поставятъ «смирно» съ лицомъ къ дождю и снѣгу, то это все мы не ставили въ счетъ. Въ кантину (лагерная лавочка) не пускали. Прошло полтора мѣсяца, день сталъ длинѣе, мученія на болотѣ увеличились. Режимъ совсѣмъ невыносимъ, но пока терпѣли. Которымъ не въ силу, устаютъ, ихъ били прикладами, пока не упадутъ въ болото, а потомъ ставили «смирно» лицами къ вѣтру. Кругомъ грязь, тина. Черезъ нѣкоторое время утомленный, голодный и избитый человѣкъ падаетъ въ грязь. Бьютъ и послѣ цѣлаго ряда истязаній, когда несчастный лишается чувствъ, его кладутъ на вагонетку и отправляютъ въ лагерь. Когда очнется вмѣсто обѣда привязываютъ къ будкѣ или оградѣ за руки и ноги, такъ что человѣкъ, виситъ и такое наказаніе получали человѣкъ 20 въ день одновременно. Рѣдко когда вѣшали меньше двѣнадцати человѣкъ. Въ концѣ марта режимъ еще ухудшился, занятій въ сутки 10 часовъ, погода сырая. Пища уменьшилась. Избіенія ужасныя. Изъ Комитета что вышлютъ не выдаютъ. Рѣшили помереть. Объявили голодовку. Выбросили, кто имѣлъ сухари, вышли на маршировку. День провели голодный. На другой день 10 человѣкъ принесли въ баракъ, не въ силахъ были стоять. Утромъ кто не въ силахъ былъ стоять, тотъ лежалъ, погода — дождь и снѣгъ, на 3, 4, 5 и 6 день лежали въ баракахъ кто на полу, кто на парахъ. Пришли лейтенантъ, фельдфебель и конвой, стаскивали съ наръ, кого прямо бросали и на носилкахъ относили въ околодокъ. Тамъ примѣняли искусственное питаніе, но у нихъ что-то не вышло. Вольныхъ оказалось болѣе 480 человѣкъ. На 8-й день пріѣхалъ генералъ Павловскій, что завѣдуетъ плѣнными Ганноверской провинціи. Опросилъ насъ, что мы хотимъ. Хорошо говорилъ по русски. Мы заявили, чтобы не били и не привязывали на висѣлицу, а занятія будемъ исполнять. Онъ сказалъ: «Берите пищу — занятія не убавлю, но бить и привязывать на висѣлицу не станемъ. Маршировать будете шагомъ, но еще добавлю, что мой совѣтъ — это итти на работу». Но мы категорически отказались отъ работы. Пасха. На третій день подпрапорщиковъ и фельдфебелей отправили въ Краснобрюхъ, а 300 человѣкъ унтеръ-офицеровъ въ Ухто-Мооръ. Въ лагерѣ Алленъ-Фалькенбергъ-Мооръ на 4-ый день Пасхи произошло слѣдующее: вывели насъ на плацъ и начали гонять: «бѣгомъ», «ложись», «вставай» и проч., выводили небольшими партіями, чтобы удобнѣе было бить прикладами, а фельдфебелю и унтеръ-офицерамъ палками, что у насъ поворачиваютъ пятивершковыя бревна. Избитыхъ и лишившихся чувствъ — стаскивали на середину плаца. Здѣсь фельдшеръ выслушивалъ пульсъ и срѣзалъ мозоли, избитые во время бѣготни деревянными колодками. Пузыри срѣзаны, человѣкъ пришелъ въ себя и опять маршъ въ строй. Захотѣлъ оправиться — въ штаны, и такая гонка продолжалась 10 часовъ. Кто упалъ, того на середину плаца стоять «смирно». Шелохнулся — прикладомъ во всю силу. Если сопротивляется — на висѣлицу и виси до тѣхъ поръ … (мною потерянъ одинъ листочекъ моей шифрованной записи) … взять и рѣшили разбить по лагерямъ въ виду того, что существовала тайная организація а узнали черезъ евреевъ и Романа Божечко (24 Сиб. полка учитель г. Вильно). Всѣ эти пытки продолжались до конца мая. Дальше нѣмцы стали производить намъ мученія по свистку. На плацу поставили два пулемета, предупредили: одинъ свистокъ — бѣгомъ; 2 — ложись, 3 — вставай; 4 — шагомъ, но 4 — не слышно, все 3, 2, 1. Не вынесешь — бьютъ прикладами, а человѣкъ лишится чувствъ положатъ на вагонетку и отвезутъ въ околодокъ. А вечеромъ еще изобьютъ прикладами въ баракѣ. Наконецъ стали бить, хоть и исполняешь все. Бьютъ и приговариваютъ — что не будешь работать, доведутъ до того, что и въ Россіи работать не будешь. Терпѣть было уже невыносимо. Мы заявили: посылайте насъ на работу — мы пойдемъ. Но комендантъ отвѣтилъ: я не имѣю права васъ силой посылать. Вы должны сами согласиться и дать отъ себя роспись, что идете на работу по своему желанію, и заставилъ расписаться человѣкъ 600 на крестьянскія работы, на осушку болотъ, рыть окопы, на заводы, изготовлять военные припасы, съ оговоркой, что рыть окопы и работать на заводахъ хотя запрещено, но идетъ по своему желанію. Подписавшіеся сейчасъ же были отправлены въ особые рабочіе бараки. Черезъ мѣсяцъ прибыла новая партія изъ … (названіе лагеря въ моей записочкѣ затерлось) 1.100 человѣкъ. Съ ними поступили сразу еще строже. Черезъ 3 дня прибыла еще партія изъ Сольдау — заурядъ-прапорщиковъ, подпрапорщиковъ и фельдфебелей въ количествѣ 130 человѣкъ. По прибытіи тотчасъ на занятія. Прибывшіе изъ Сольдау — отдѣльно. На плацу то и дѣло слышалась команда «ложись», «вставай», «бѣги». Кто не успѣвалъ — то прикладомъ, крики, стоны на болотѣ. Возвращаясь съ этого ученія вели другъ друга подъ руки! Всѣ въ крови и въ грязи; у кого кровь течетъ изъ головы, у кого — съ лица. На другой день утромъ, когда баракъ былъ построенъ на ученіе, нѣмцы поступили такъ: отдѣлили заурядъ-прапорщиковъ и подпрапорщиковъ въ сторону для отправки въ Ухто-Мооръ, а фельдфебелей и унтеръ-офицеровъ хотѣли вести на болото, фельдфебель подалъ команду «направо», никто не повернулся. Команда была отдана 3 раза, но мы рѣшили не выходить на болото, все равно гдѣ быть избитыми. Тогда фельдфебель приказалъ караулу и конвою, предназначенному для сопровожденія заурядъ-прапорщиковъ и подпрапорщиковъ бить прикладами. Сбили всѣхъ съ ногъ. Лежащихъ били. Стоны, крики были ужасные. Черезъ нѣсколько минутъ бить перестали. Мы поднялись и ведя другъ друга подъ руки пошли на плацъ. Комендантъ съ полдороги вернулъ насъ. Въ 12 час, дня подпрапорщики, прапорщики и фельдфебеля уѣхали въ Ухто-Мооръ. Теперь, что произошло съ Минденскими унтеръ-офицерами, когда избивали у другого барака прибывшихъ изъ Сольдау. Этихъ также били, свалили также на землю въ кучу и били прикладами. Было сломано 5 винтовъ. Не въ силахъ были люди стоять и лежали на землѣ болѣе 3-хъ часовъ и сами нѣмцы вносили ихъ въ бараки. Обѣда зато не дали. Въ одинъ часъ 30 мин. приказали строиться. Изъ бараковъ выходили, ведя другъ друга подъ руки. Пошли на плацъ, были перебиты ноги. Пришли къ бараку самъ комендантъ, 2 помощника, 7 фельфебелей и болѣе 300 конвоя. Помощникъ коменданта скомандовалъ: «направо». Повернулись. «Шагомъ маршъ». Никто ни съ мѣста, ибо идти не могли съ перебитыми ногами. Многіе валились на землю. Комендантъ, его свита и конвои пьяные, комендантъ сказалъ: «бейте прикладами сильнѣе». Конвой, какъ звѣри набросились и началось великое избіеніе. Самъ комендантъ, помощники и фельдфебеля били шашками. Много солдатъ были поколоты. Всѣ были сметены въ кучу. Прикладами били съ плеча. Они то и дѣло ломались. Солдаты съ поломанными винтовками подходили къ коменданту. Тотъ улыбался говорилъ: «гутъ». Лилась ручьями кровь. Надъ проклятымъ Мооромъ цѣлый день раздавались крики и стоны. Наконецъ комендантъ приказалъ прекратить, но солдаты не унимались, такъ что фельдфебеля оттаскивали ихъ отъ живой кучи. Въ этотъ разъ сломали 19 прикладовъ. Но истязанія эти не кончились; комендантъ приказалъ привезти пожарную машину, рукавъ соединили съ водопроводомъ и нѣмцы по очереди стали качать. Рукавъ направляли въ упоръ, и вода заливала лица. Кто лежалъ внизъ лицомъ, того поворачивали. Вода текла по всѣмъ канавамъ и была окрашена кровью. На> конецъ комендантъ приказалъ прекратить заливать насъ водой, и лежавшихъ въ кучѣ стали растаскивать и класть по одному лицомъ кверху. Дальше стали осматривать. Ходилъ врачъ съ солдатами. Поднимутъ человѣка за голову и ноги на аршинъ и бросятъ объ землю, кто при этомъ не очнется, того на носилкахъ несли въ околотокъ, кто застонетъ — того въ баракъ. На нашихъ глазахъ было мертвыхъ 2 подпрапорщика, а сколько мертвыхъ въ околоткѣ — не знаю. Это безобразіе происходило 11 августа 1916 г. Въ лагерѣ Ухто-Мооръ происходило то же, но съ той разницей, что не поливали водой, а кололи мягкія части штыками и заставляли версты двѣ ползти въ околотокъ, подгоняя прикладами. Большую часть всѣхъ этихъ истязаній видѣлъ священникъ, принадлежавшій къ лагерю Гамелли».
Положеніе русскихъ офицеровъ въ плѣну въ Германіи.
Положеніе русскихъ офицеровъ въ плѣну въ Германіи было тоже тяжелое, безотрадное.
При взятіи въ плѣнъ во время блужданій по всевозможнымъ этапамъ, прежде чѣмъ офицеръ попадалъ въ тотъ или другой лагерь плѣнныхъ, онъ подвергался цѣлому ряду ограбленій и издѣвательствъ, какъ со стороны нѣмецкихъ солдатъ и офицеровъ, такъ и со стороны нѣмецкаго населенія, безъ различія его классовъ. Все это описано уже мною въ тѣхъ сообщеніяхъ товарищей, которыя я привелъ выше. Я долженъ только сказать о положеніи раненыхъ офицеровъ, которые попадали въ тѣ или другіе нѣмецкіе лазареты. Къ слову сказать, громаднѣйшее большинство русскихъ офицеровъ, которыхъ мнѣ и моимъ товарищамъ приходилось видѣть, были всѣ раненые и многіе изъ нихъ тяжело раненые, получившіе въ бояхъ по 5 и болѣе раненій. Исключеніе составляли офицеры, попавшіе въ крѣпости Ново-Георгіевскъ, изъ которыхъ, я думаю, не менѣе половины было не раненыхъ. Изъ опроса встрѣчавшихся мнѣ въ плѣну офицеровъ скалывается убѣжденіе, что въ большинствѣ случаевъ они подвергались той же участи, что и раненые русскіе солдаты, такъ какъ первое время, иногда продолжавшіеся 2–3 мѣсяца, они были поставлены абсолютно въ тѣже условія, что и русскіе нижніе чины, что ясно видно изъ приведенныхъ мною выше разсказовъ товарищей врачей. Въ дальнѣйшемъ ихъ судьба зависѣла отъ случайностей. Если они попадали въ лазаретъ, гдѣ врачъ имѣлъ хоть мало-мальски человѣческія чувства, положеніе офицеровъ было сносное, но, къ сожалѣнію, слышать объ этомъ приходилось не такъ часто.
Когда офицеры подлечивались и становились способными, ходить хотя бы на костыляхъ, причемъ раны ихъ сплошь и рядомъ не были еще залечены, оставались часто фистулы, выдѣлявшія гной, такіе офицеры считались нѣмцами здоровыми и отправлялись въ концентраціонные офицерскіе лагери. Я опишу лагерь Штральзундъ-Дэнголъмъ, въ которомъ я прожилъ съ января мѣсяца по май 1917 г. Этотъ лагерь расположенъ на двухъ маленькихъ островахъ, находящихся въ проливѣ, отдѣляющемъ островъ Рюгенъ отъ материка. Площадь, которая отведена подъ лагерь, равняется приблизительно 15–20 десятинъ земли. На ней, если я не ошибаюсь, находится 9 деревянныхъ бараковъ, построенныхъ почти прямо на землѣ, изъ тонкихъ шелевокъ, съ ординарными окнами, плохо закрывающимися, съ очень невысокимъ чердакомъ и шелевочной крышей, покрытой толемъ. Бараки эти разбиты на комнаты, въ которыхъ живутъ по 8 и болѣе офицеровъ, но есть и одиночныя комнаты, очень небольшія по своему размѣру. Система устройства такихъ бараковъ была корридорная, при чемъ съ одного конца корридора помѣщался нѣмецкій фельдфебель, завѣдывающій этимъ баракомъ, а съ другого конца комната для караула. Я жилъ въ баракѣ № 8, комн. № 19, въ которомъ имѣлась еще уборная и карцера. Комната, въ которой жилъ я, съ тремя врачами и 4-мя офицерами, была величиной приблизительно 12–17 шаговъ и высотою не болѣе 4 арш., съ тремя окнами и одной небольшой желѣзной печкой, стоявшей въ одномъ изъ угловъ комнаты. Полъ въ комнатѣ былъ деревянный изъ некрашенныхъ досокъ и весь задравшійся. Вымыть этотъ полъ было невозможно, такъ какъ тряпка цѣплялась за занозистыя доски. Онъ былъ невѣроятно грязенъ. Весь потолокъ и стѣны были покрыты копотью, такъ какъ желѣзная печь плохо горѣла и дымила. Обстановка комнаты была слѣдующая: офицеру полагалась кровать, отвратительный матрацъ, набитый истертой морской травой, и такая же подушка. Простыня, 2 полотенца и чехолъ съ двумя одѣялами, постельное бѣлье мѣнялось одинъ разъ въ 5–6 недѣль. Въ головахъ кровати была небольшая полка, подъ которой помѣщалась вѣшалка. Далѣе былъ грубой работы деревянный столъ, на человѣка полагался стулъ, маленькая, зачастую побитая и заржавлѣная эмалированная мисочка и для общаго пользованія — помойное ведро и два побитыхъ и поржавлѣлыхъ эмалированныхъ кувшина для воды; затѣмъ 2 графина для питьевой воды и нѣсколько къ нему стакановъ. Въ комнатѣ была одна электрическая лампочка, висѣвшая приблизительно посрединѣ и дававшая очень слабый свѣтъ, такъ что читать не за столомъ, а у себя на кровати, было почти невозможно. На стѣнѣ висѣло дешевое базарное зеркало. Печь мы имѣли право топить такъ, чтобы въ 10 час. вечера она уже была загашена, какъ намъ объяснили, во избѣжаніе пожара. Угля зимой во время морозовъ, а надо замѣтить, что прошлая зима въ Германіи была очень суровая, выдавали не болѣе 2-хъ-пудовъ въ день, причемъ уже съ ранней весны, когда еще падалъ снѣгъ и были морозы, уголь прекратили намъ выдавать, какъ объяснялъ комендантъ, потому, что такія то баржи, везшія этотъ уголь въ лагерь, гдѣ те замерзали, но они оставались замерзшими и въ день моего отъѣзда изъ Германіи, 12 мая 1917 года. Температура въ комнатѣ во время топки печи была довольно разнообразна: такъ, въ томъ углу, гдѣ я спалъ — противоположномъ печкѣ, и при самой энергичной ея топкѣ, когда весь чугунный верхъ печи накаливался до красна, температура подлѣ моей кровати никогда не поднималась выше 11°, въ то время когда подлѣ печки она была 22°. Зато въ тѣ дни, когда намъ не выдавали угля, температура была +4+5°. Въ эти дни мы надѣвали на себя все, что было и въ такомъ видѣ занимались и читали. Какъ правило по утрамъ, температура никогда (до начала мая) не была выше +4+6°, но нерѣдко во время морозовъ и сильныхъ морскихъ вѣтровъ, которые такъ часты въ Штральзундѣ, температура опускалась ниже нуля, тогда на подоконникахъ образовывались довольно толстые слои льда, вода въ плевательницахъ, стоявшихъ на полу, замерзала, у кого были бороды и усы — покрывались инеемъ. Мы выработали особый способъ спанья: мы повытаскивали одѣяла изъ чехловъ, влѣзали въ эти чехлы и оборачивались одѣялами и всѣмъ, что у кого было изъ одежды. Такимъ образомъ мы спали какъ бы въ мѣшкахъ. Пища была настолько отвратительна и въ такомъ незначительномъ количествѣ, что мы въ буквальномъ смыслѣ слова голодали. Ниже я привожу точныя данныя получавшейся нами нищи. За пищу, а равно за квартиру, обстановку и т. д. ежемѣсячно съ насъ удерживали часть жалованья.
Всѣ здоровые должны были ходить пить кофе, обѣдать и ужинать въ такъ называемую «столовую». Это былъ громадный сарай, въ которомъ помѣщались лошади и свиньи. Одно изъ отдѣленій сарая было освобождено отъ лошадей; тамъ былъ сдѣланъ деревянный полъ, поставлены столы и скамьи и офицеры должны были тамъ обѣдать. Весь воздухъ былъ пропитанъ запахомъ навоза; за стѣнами раздавалось дружное хрюканье свиней и топотъ лошадей. Я не засталъ уже этой картины, такъ какъ до моего пріѣзда офицеры потребовали отъ коменданта или устроить новую столовую или привести существующую въ болѣе или менѣе сносный видъ, и до исполненія ихъ требованія, насколько я знаю, объявили голодовку, чѣмъ заставили коменданта майора фонъ-Буссе, до невѣроятія грубаго и безсердечнаго человѣка, вывести изъ сарая свиней и лошадей и привести столовую въ болѣе благообразный видъ. Больные же офицеры или инвалиды, которымъ было трудно ходить, должны были явиться къ нѣмецкому врачу и послѣ освидѣтельствованія получали отъ него разрѣшеніе не выходить на повѣрки и получать пищу въ комнатахъ.
«Жизнь лагеря складывалась слѣдующимъ образомъ. Въ 10 час. утра всѣ офицеры, за исключеніемъ вышеупомянутыхъ и генераловъ, должны были выстраиваться на площадкахъ подлѣ своихъ бараковъ, и нѣмецкій фельдфебель производилъ повѣрку путемъ подсчета обитателей каждой комнаты. Здѣсь же на повѣркѣ раздавались письма, хлѣбныя карточки, принимались отъ насъ письма и сообщались различныя приказанія коменданта. Съ 10 час. утра, т. е. послѣ повѣрки, офицеры могли располагать своимъ временемъ, какъ они хотѣли, зимой до пяти часовъ, а лѣтомъ до десяти часовъ вечера. Въ это время, т. е. въ 6 час. зимой и въ 10 час. лѣтомъ, производилась вторая повѣрка. Опять мы должны были выстраиваться и опять фельдфебель считалъ насъ. Погода не принималась во вниманіе. Фельдфебель часто опаздывалъ на повѣрки, заставляя насъ по 10 и болѣе минутъ ждать себя и мы или мокли подъ дождемъ, или мерзли на вѣтрѣ и морозѣ. Послѣ 6 час. вечера зимой мы должны были заходить въ свои бараки и уже не имѣли права оттуда выходить. Помимо того караула, который былъ разставленъ за проволочнымъ. заборомъ, окружавшимъ весь лагерь, во время вечерней повѣрки вводились караулы внутрь лагеря, такъ что каждый баракъ былъ окруженъ добавочными караулами; они стояли всю ночь и снимались рано утромъ. Кромѣ этого, по ночамъ можно было всегда слышать лай собакъ, раздававшійся подлѣ нашихъ бараковъ. При каждомъ лагерѣ имѣлись спеціальныя собаки для розыска бѣглецовъ, на ночь эти собаки спускались съ цѣпей и бродили по лагерю. Зимой, въ 8 час. вечера, фельдфебель еще разъ обходилъ всѣ комнаты и провѣрялъ путемъ подсчета жильцовъ каждой комнаты. Двери бараковъ запирались и до 6 час. утра никто не смѣлъ выйти изъ помѣщенія. Въ 10 час. вечера тушилось электричество и было запрещено зажигать свѣтъ, хотя бы свѣчи и были куплены на ваши личныя средства. Надо добавить, что электричество, кромѣ того, что горѣло очень тускло, очень часто портилось, и бывало всегда въ мѣсяцъ не менѣе 5–6 дней, когда мы должны были сидѣть въ полныхъ потемкахъ. Электричество старались зажигать какъ можно позже, такъ что въ вечернія сумерки, которыя зимой тянулись приблизительно съ 4 и до 5–5 1 / 2 час. пополудни, мы обыкновенно сидѣли почти въ полной темнотѣ, тѣмъ болѣе, что бараки, какъ я сказалъ, были очень низкіе и въ частности тотъ баракъ, въ которомъ я жилъ, былъ обращенъ окнами къ саду, въ которомъ были большія деревья.
«Выше я уже сказалъ, что при нѣкоторыхъ баракахъ были клозеты, напримѣръ, въ томъ, въ которомъ я жилъ. Устройство клозета было болѣе, чѣмъ примитивное. Тамъ былъ сдѣланъ деревянный желобъ съ узкой отводной трубой, которая постоянно засорялась и нерѣдко на полу образовывалось въ буквальномъ смыслѣ слова цѣлое озеро мочи, такъ какъ въ моемъ баракѣ жильцовъ было, если не ошибаюсь, 62 человѣка, не считая нѣмецкихъ караульныхъ. Тамъ же имѣлось два отдѣленія, гдѣ вмѣсто ямы, былъ сдѣланъ деревянный ящикъ, который очищался ручнымъ способомъ; вонь и грязь въ этихъ клозетахъ была неимовѣрная. Съ момента, когда утромъ отпирали баракъ, т. е. приблизительно съ 6–7 час. утра, клозеты при баракахъ запирались и начиналъ функціонировать клозетъ, стоявшій на дворѣ; онъ ничѣмъ не отличался отъ самыхъ примитивныхъ нашихъ русскихъ базарныхъ общественныхъ клозетовъ; разница была развѣ только та, что морозы и вѣтры въ Штральзундѣ были настолько сильны, что публика старалась по возможности пользоваться клозетомъ въ баракѣ, такъ какъ онъ былъ болѣе укрытъ отъ вѣтровъ и находился при отапливаемомъ помѣщеніи. Въ тѣхъ же баракахъ, гдѣ не имѣлось клозетовъ, напримѣръ, въ баракѣ № 7, на ночь выдавались урильники, которыми публика и пользовалась.
«Кромѣ указанныхъ бараковъ въ лагерѣ имѣлось еще три каменныхъ корпуса, гдѣ жили офицеры, упомянутый каменный сарай, превращенный въ столовую, надъ которой позже была устроена церковь въ чердачномъ его помѣщеніи, затѣмъ зданіе кухни, почта, постройки для нѣмецкой администраціи лагеря и баракъ, въ которомъ одна половина была отведена подъ ванныя, а въ другой тоже помѣщались офицеры. Въ упомянутыхъ каменныхъ трехъ-этажныхъ корпусахъ, кромѣ плѣнныхъ, помѣщались различныя нѣмецкія учрежденія: канцеляріи, лагерныя лавки, частныя квартиры, кое какія склады и т. д. Комнаты въ этихъ корпусахъ, гдѣ жили плѣнные, были значительно лучше комнатъ въ баракахъ, уже хотя бы потому, что тамъ было гораздо теплѣе, но зато скученность тамъ была еще бóльшая, чѣмъ въ баракахъ.