Лично меня, несмотря на свидѣтельство проф. Реммера, все продолжали держать въ лагерѣ, то назначая день моей отправки, то вновь отмѣняя. Доведенный до полнаго отчаянія, съ сознаніемъ, что я слѣпну все болѣе и болѣе и силы все болѣе и болѣе убываютъ, и что мало надежды вырваться изъ плѣна живымъ и хоть сколько-нибудь зрячимъ, я объявилъ, что перестану принимать пищу, пока меня не отпустятъ въ Россію, или пока я не умру. «Можетъ быть, тогда смерть моя обратитъ вниманіе на ужасное положеніе инвалидовъ въ Германіи», писалъ я коменданту. Комендантъ отвѣтилъ: «Мнѣ все равно, умирайте себѣ, а чтобы не отвѣчать за васъ, я посажу васъ въ сумасшедшій домъ». Хотя наши врачи и доказывали, что я человѣкъ умственно вполнѣ нормальный, но на 9-й день голодовки меня дѣйствительно отправили въ сумасшедшій домъ, гдѣ я вѣроятно бы умеръ, если бы не инженеръ Вайнбергъ, отпущенный въ Россію, не поставилъ бы все и всѣхъ на ноги, чтобы выручить меня и спасти отъ смерти».
Такъ жили въ плѣну въ Германіи русскіе офицеры.
Я попалъ въ плѣнъ въ крѣпости Н.-Георгіевскъ, а потому былъ избавленъ отъ ограбленій и личныхъ оскорбленій, которымъ подвергались мои товарищи, попадавшіе въ плѣнъ въ бою, въ полѣ, когда озвѣрѣлые толпы солдатъ набрасывались на нихъ. Изъ Ново-Георгіевска меня, 39 моихъ товарищей-врачей, 4 священниковъ, 6 аптекарей и 22 санитарныхъ чиновника отправили въ лагерь Арисъ. Везли насъ въ купэ 3-го класса, причемъ въ каждое такое купэ помѣстили по 7 врачей и 8 солдатъ со всѣми нашими вещами, такъ что мы не имѣли никакой возможности двигаться; насъ тоже совершенно не кормили всю дорогу; мы были заперты въ вагонахъ. Вмѣсто того, чтобы вести въ Арисъ по прямому пути нѣсколько часовъ, такъ какъ Арисъ находился у самой границы, насъ возили при этой невозможной обстановкѣ цѣлыхъ двое сутокъ по всей Восточной Пруссіи. Мы проѣхали черезъ слѣдующія станціи: Насельскъ, Цѣхановъ, Млава, Илава, Сольдау, Дейчъ-Эйлау, Маріенбургъ, Эльбингъ, Бранденбургъ, Кенигсбергъ, Пруссишь-Эйлау, Растенбургъ, Летценъ, Арисъ. На вокзалахъ мы стояли цѣлыми часами, причемъ собирались толпы народа, со смѣхомъ и всевозможными оскорбительными замѣчаніями разсматривавшія насъ. Нужно думать, что насѣ, какъ и многихъ моихъ товарищей, возили напоказъ. Около 11 часовъ ночи совершенно измученные мы пріѣхали на станцію Арисъ. Насъ встрѣтилъ какой-то офицеръ и, какъ послѣ оказалось, шефъ мѣстнаго лазарета д-ръ Менкъ. Мы вылѣзли изъ вагоновъ совершенно обалдѣлые, такъ какъ двое сутокъ сидѣли почти безъ движенія: настолько тѣсно было въ вагонахъ. Вмѣсто привѣтствія д-ръ Менкъ, находясь отъ насъ на разстояніи отъ 16 до 20 шаговъ, закричалъ намъ: «кто изъ васъ хирурги»? Группа врачей выдѣлилась и хотѣла подойти къ Менку, чтобы спросить его, что ему нужно. Увидѣвъ, что врачи идутъ къ нему, Менкъ закричалъ, махая на насъ руками: «Не подходите, не подходите! Вы всѣ во вшахъ». А затѣмъ, когда мы, удивленные, остановились, онъ задалъ вопросы: «При какомъ случаѣ мы станемъ дѣлать лапаротомію» (вскрытіе полости живота)? Не понимая зачѣмъ онъ насъ спрашиваетъ объ этомъ, мы далі ему отвѣтъ. Тогда онъ насъ спросилъ: «гдѣ находится точка Макъ-Бурнея». Намъ стало ясно, что Менку вздумалось экзаменовать насъ тутъ же на вокзалѣ, и мы, возмущенные, отказались давать ему какіе бы то ни было отвѣты. Послѣ этого насъ опять заперли въ вагонахъ и сказали, что т. к. поздно, а до лагеря далеко, то мы должны будемъ переночевать въ вагонахъ и только утромъ поведутъ насъ въ лагерь. Въ лагерѣ насъ доповергли дезинфекціи, которая носила исключительно показной характеръ, ибо вся техника дезинфекціи организована была настолько плохо, что ни въ коемъ случаѣ не могла бы насъ обеззаразить, хотя дезинфекціонныя камеры, дѣйствующія сухимъ воздухомъ и текучимъ паромъ, были устроены прекрасно. Насъ отвели въ лѣтніе солдатскіе бараки съ асфальтовымъ поломъ, съ простыми солдатскими кроватями и небольшой желѣзной печью, безо всякихъ даже примитивныхъ удобствъ. Въ баракахъ была пронизывающая сырость и очень холодно. Всѣхъ насъ 68 человѣкъ размѣстили въ трехъ, комнатахъ, а священникамъ отвели двѣ отдѣльныя комнаты. Насъ оцѣпили карауломъ и предупредили, что намъ запрещается какое бы то ни было общеніе съ солдатами — плѣнными лагеря. Явился д-ръ Менкъ и своей невѣроятной грубостью и необъяснимо вызывающимъ поведеніемъ вызвалъ всеобщее возмущеніе. Онъ потребовалъ, чтобы мы сообщили, кому изъ насъ дѣлались прививки, но это говорилось съ какимъ-то крикомъ и угрозами. Не дождавшись нашего отвѣта, онъ сейчасъ же послѣ вопроса кричалъ: «а если солжете, я васъ запру въ солдатскій лагерь, вы будете у меня сидѣть, какъ солдаты, по землянкамъ и карцерамъ». Начались прививки. Менкъ явился съ фельдшеромъ, однимъ шприцомъ и одной иглой, игла не кипятилась. Онъ бралъ кусочекъ ваты, смачивалъ ее въ спиртѣ и вытиралъ этимъ маленькимъ кусочкомъ кожу у четырехъ человѣкъ, а затѣмъ обтиралъ иглу и начиналъ впрыскивать. На наше замѣчаніе, что такъ дѣлать впрыскиваніе нельзя, онъ сталъ кричать на насъ, что онъ лучше насъ знаетъ, какъ дѣлать, что мы, вѣроятно, слѣпые, такъ какъ невидимъ, что онъ вытираетъ намъ кожу каждый разъ, поворачивая вату, другими словами, что онъ одной и той же стороной ваты дважды не вытираетъ. Видя, что такого врача поздно, уже учить, мы отказались отъ прививки, и мною, какъ выбраннымъ представителемъ отъ всѣхъ пріѣхавшихъ въ Арисъ товарищей, было заявлено коменданту генералъ-маіору Нуше о дѣйствіяхъ д-ра Менка и о причинахъ нашего отказа отъ прививокъ. Мы просили его разрѣшить намъ самимъ сдѣлать другъ-другу прививки, на что онъ и согласился. Послѣ Менка въ лагерѣ было еще два шефа: д-ръ Добертинъ и д-ръ Ромей. 1-й наружно былъ очень вѣжливъ и корректенъ, но въ душѣ онъ относился съ большимъ презрѣніемъ къ намъ. Онъ постоянно заводилъ разговоры съ товарищами о томъ, что русскіе дикари, что это народъ, не способный ни къ какой культурной работѣ, что это вандалы, могущіе только разрушать и уничтожать культуру. Его любимымъ занятіемъ было приносить намъ выдержки изъ какихъ-нибудь газетъ, гдѣ такъ много печаталось все время гнусной лжи о русскихъ и о Россіи. О д-рѣ Ромей я упоминалъ уже раньше, когда говорилъ что онъ не стѣснялся лично обыскать д-ра Озерова, какъ только узналъ, что послѣдній пишетъ какой то дневникъ. Вообще это былъ невѣроятно злобный старикъ. Онъ вмѣшивался въ работу товарищей въ лазаретѣ, не считаясь съ ихъ мнѣніемъ, выписывалъ еще совершенно больныхъ въ лагерь на работы, переправлялъ діагнозы, измѣнялъ назначенія лѣкарствъ и занимался подлогами, сообщая въ Министерство ложныя свѣдѣнія о больныхъ. Такъ напримѣръ, онъ совершенно не позволялъ ставить діагноза цинги и даже малокровія, а требовалъ постановку какихъ либо другихъ. Онъ не стѣснялся кричать на врачей топая ногами и потрясая кулаками. Плѣнные, которыхъ мы застали въ лагерѣ, представляли изъ себя ужасный видъ, это были почти голые, покрытые лохмотьями, съ завязанными тряпками ногами, скелеты едва влачившіе ноги. Послѣ нашего пріѣзда была устроена въ лагерѣ церковь, гдѣ мы вмѣстѣ съ плѣнными могли встрѣчаться на богослуженіи. Они разсказывали намъ объ истѣзаніяхъ, о вѣчныхъ побояхъ и о вѣчномъ голодѣ. Видъ ихъ былъ настолько ужасенъ, что товарищи врачи съ болѣе слабыми нервами, не выдерживали и рыдали. Помочь имъ мы абсолютно не могли. Комендатура строго слѣдила, чтобы мы не входили ни въ какое общеніе съ ними, даже въ церкви во время богослуженія не только помѣщеніе окружалось часовыми, но и часовые съ винтовками и въ шапкахъ стояли внутри церкви. На Рождество, желая хоть чѣмъ нибудь облегчить ужасное положеніе нашихъ плѣнныхъ и, въ частности моихъ санитаровъ, съ которыми я попалъ въ Арисъ, я хотѣлъ имъ раздать денегъ и что либо изъ провизіи, но для этого мнѣ пришлось подавать спеціальную бумагу въ комендатуру, прося о соотвѣтствующемъ разрѣшеніи. Мнѣ въ провожатые былъ данъ фельдфебель Пановецъ черезъ подкупъ котораго, мнѣ удалось купить нѣсколько хлѣбовъ, папиросъ и другой мелочи и взявъ съ собой санитара Смишного, который служилъ у меня въ лагерѣ деньщикомъ, мы пошли въ землянки. То что мы увидѣли превзошло всякія наши ожиданія. Это были не землянки, а буквально сырыя темныя могилы, наполненныя грязью. Мнѣ стоило громаднаго труда, несмотря на мои крѣпкія нервы удержаться чтобы не разрыдаться. Солдатъ Смишной, который продѣлалъ китайскій походъ, Японскую кампанію и со мною весь походъ черезъ Галицію и Карпаты и обратно, на глазахѣ у котораго умирало тысячи людей, рыдалъ какъ ребенокъ, увидавъ своихъ товарищей въ этой ужасной обстановкѣ. Мы отдали имъ все, что имѣлось при насъ. Несчастные, заживо погребенные люди, умирающіе медленной мучительной смертью, умоляли насъ спасти ихъ. Они хотѣли вѣрить, что мы, врачи, можемъ что-то для нихъ сдѣлать, можемъ хоть сколько нибудь облегчить ихъ ужасную жизнь. Но мы были безсильны и это сознаніе нашего полнаго безсилія тяжелымъ гнетомъ ложилась на душу. Конечно, у насъ не хватало силы лишить ихъ этой послѣдней надежды и сказать имъ откровенно: «оставьте ваши надежды, вы обречены на неминуемую мучительную и медленную гибель ибо вошедшимъ сюда нѣтъ возврата. Нѣмцы используютъ вашу силу и когда этихъ силъ у васъ не будетъ, они васъ выбросятъ какъ мусоръ, какъ, никуда негодный матеріалъ и единственный путь вамъ отсюда только въ могилу». Мы ясно сознавали это, но сказать имъ объ этомъ у насъ не хватало силы и мы лгали имъ, что мы будемъ хлопотать, что мы будемъ писать, что мы сдѣлаемъ все, чтобы хоть чѣмъ нибудь помочь имъ.
Д-ръ Менкъ отобралъ изъ насъ 15 врачей и назначилъ ихъ на, работу въ лазаретъ. Работы въ лазаретѣ было не болѣе какъ для 3-хъ человѣкъ, остальные товарищи ничего не дѣлали. Въ лазаретѣ еженедѣльно поступало не менѣе 8—10 пораненыхъ штыками плѣнныхъ, а просто избитыхъ товарищи считали даже лишнимъ регистрировать, т. к. можно было съ увѣренностью сказать, что ни одного плѣннаго изъ 10.000 находившихся въ лагерѣ не было такого, который за время своего пребыванія въ лагеряхъ не былъ бы избитъ нѣсколько разъ. Врачи стали составлять акты о пораненыхъ штыками и подавали коллективныя жалобы въ комендатуру. Комендатура вела разслѣдованія причемъ эти несчастныя, забитые и запуганные люди почти постоянно давали показанія, что они нечаянно сами напоролись на штыкъ часового, Когда врачи, упрекали ихъ въ томъ что они говорятъ неправду, они объясняли имъ, что поступить иначе не могутъ, такъ какъ послѣ жалобъ ихъ подвергаютъ жестокимъ избіеніямъ. Послѣ такого разслѣдованія комендантъ черезъ шефа лазарета объявилъ строжайшій выговоръ врачамъ, за, то, что они вмѣшиваются не въ свои дѣла, что не разспросивъ раненаго они позволяютъ себѣ писать бумаги, позорящія администрацію лагеря и грозилъ имъ судомъ, если это будетъ повторяться. Объ этомъ становилось извѣстно нѣмецкимъ солдатамъ и тѣ удваивали свою энергію въ избіеніи плѣнныхъ. Нѣмецкіе солдаты и унтеръ-офицеры не стѣсняясь нашимъ присутствіемъ избивали плѣнныхъ заставляя, между прочимъ, руками разгребать снѣгъ, который навалило передъ нашими бараками, гдѣ мы жили. Плѣнные просили дать имъ лопаты, объясняя, что руками разгребать снѣгъ невозможно и нѣмцы избивали ихъ. Во время прививокъ нѣмецкій фельдшеръ въ присутствіи врачей вырвалъ бороду у, солдата, которому онъ приказалъ наканунѣ побриться и тотъ не исполнилъ его приказаній. Лагерный офицеръ, капитанъ Клечъ грубо кричалъ на насъ за якобы небрежное отдаваніе чести. Онъ требовалъ отъ насъ нѣмецкой выправки и грозилъ арестомъ, если мы не будемъ исполнять его приказаній.
Изъ Ариса три моихъ товарища и я въ февралѣ мѣсяцѣ 1916 года были посланы въ лагерь Пруссишъ-Голландъ, а отсюда я былъ командированъ на югъ Германіи въ провинцію Баденъ, въ лагерь Раштадтъ по слѣдующему поводу.
Въ Германіи въ самыхъ широкихъ размѣрахъ велась пропаганда среди солдатъ. Украинцы, магометане и поляки были выдѣлены въ отдѣльные лагери. Въ оффиціальныхъ бумагахъ такое выдѣленіе мотивировалось чѣмъ, что будто бы оно дѣлается изъ-за религіозныхъ цѣлей и дѣйствительно показная сторона въ этомъ отношеніи была обставлена хорошо. На самомъ же дѣлѣ въ этихъ лагеряхъ нѣмцы старались пропагандировать идеи сепаратизма, они старались убѣдить отдѣльныя національности, что Россія угнетаетъ ихъ. Національностямъ, размѣщеннымъ въ этихъ лагеряхъ, внушалось, что Россія какъ государство занимается только эксплоатаціей ихъ, стараясь использовать всѣ природныя богатства даннаго края и не давая взамѣнъ ничего. Пропаганда велась въ узко національномъ духѣ, причемъ главной ея цѣлью было возбужденіе недовѣрія и ненависти къ Россіи какъ къ цѣлому и въ частности одной народности къ другой. Все это дѣлалось по приказанію свыше и на это не жалѣлись средства. Докторъ. Горбенко находился въ рабочей командѣ въ Петтелькау, о чемъ уже упоминалось мною раньше. Какъ украинецъ онъ переписывался со своей семьей на украинскомъ языкѣ. Объ этомъ было замѣчено въ цензурномъ отдѣленіи почты и очевидно сообщено куда слѣдуетъ. Къ тому же, онъ былъ на работахъ неудобенъ, ибо защищалъ интересы плѣнныхъ. Онъ былъ вызванъ въ началѣ 1915 года въ лагерь Пруссишъ-Голландъ, гдѣ въ то время находилось около 6.000 плѣнныхъ и среди нихъ около 2.000 украинцевъ. Комендантъ лагеря вызвалъ его и черезъ переводчика предложилъ ему не желаетъ, ли д-ръ Горбенко заняться въ лагерѣ какой-либо пропагандой. Горбенко отвѣтилъ, что онъ считаетъ это совершенно недопустимымъ. Черезъ нѣсколько дней онъ былъ опять, вызванъ къ Коменданту, который сказалъ ему, что если онъ не желаетъ заниматься пропагандой, то можетъ быть онъ поможетъ комендатурѣ отобрать среди плѣнныхъ украинцевъ, т. к. сама комендатура затрудняется это сдѣлать. Горбенко отказался и отъ этого. Генералъ-выразилъ свое удивленіе, причемъ замѣтилъ ему, что поляки врачи, работавшіе въ этомъ лазаретѣ, не отказались выбрать среди плѣнныхъ поляковъ. Д-ръ Горбенко замѣтилъ ему, что онъ не точно передаетъ фактъ: поляки-врачи не отбирали среди плѣнныхъ поляковъ, а отбирали только католиковъ по просьбѣ ксендза города, для того, чтобы выяснить, нужно ли ему пріѣзжать въ лагерь для совершенія богослуженія. Послѣ этого онъ слышалъ, какъ комендантъ въ фразѣ сказанной переводчику употребилъ слово «бефель» (приказъ) и «бештрафенъ» (наказывать). Но вся фраза почему то не была переведена д-ру Горбенко. Разговоръ на этомъ кончился и д-ра оставили въ покоѣ. Съ отборомъ украинцевъ дѣло никакъ не могло наладиться. Почти каждый плѣнный, на вопросъ кто онъ такой, давалъ одинъ отвѣтъ: «Я — русскій». Были присланы въ лагерь какіе-то австрійцы-галичане, но и они не могли разобраться кто изъ плѣнныхъ украинецъ и, пробывъ съ недѣлю въ лагерѣ, — уѣхали. Комендатура рѣшила выйти изъ этого положенія тѣмъ, что всѣхъ уроженцевъ украинскихъ губерній, совершенно не оріентируясь въ географическомъ расположеніи Украины и всѣхъ съ фамиліями, похожими на украинскій, записала какъ украинцевъ. Во время этого отбора украинцевъ ко мнѣ поступали письменныя и устныя заявленія плѣнныхъ, что они считали и считаютъ себя русскими и объ Украинѣ ничего не слыхали. Они утверждали, что въ лагерѣ ходитъ упорный слухъ, распространяемый переводчиками канцеляріи лагернаго офицера, что если они согласятся поѣхать, то въ лагеряхъ, спеціально для нихъ устраиваемыхъ, ихъ будутъ прекрасно кормить, будутъ учить грамотѣ, будутъ театры и всякія другія развлеченія, а работать они почти не будутъ. Однимъ словомъ рисовали самую заманчивую жизнь. Но въ своихъ устныхъ и письменныхъ заявленіяхъ они говорили мнѣ, что знаютъ, что нѣмцы лгутъ, что они догадываются о томъ, что ихъ желаютъ собрать въ эти лагери для какой-то совсѣмъ другой цѣли, что они любятъ свою родину и измѣнниками никогда не будутъ. Они ѣдутъ туда, только подчиняясь силѣ, но никакъ не по своей доброй волѣ. Всѣхъ было выслано не менѣе 2.000 человѣкъ въ лагерь Зальцведель подъ Берлиномъ и Раштадтъ при Рейнѣ. Мнѣ пришлось видѣть нѣкоторыхъ вернувшихся изъ Зальцведеля и они разсказывали, что пропаганда въ этомъ лагерѣ велась спеціально присланными австрійцами въ штатскихъ костюмахъ и какими-то солдатами въ русской, формѣ, но они увѣрены, что это не были солдаты, а тоже переодѣтые провокаторы-шпіоны, ибо они находились среди плѣнныхъ солдатъ, прислушивались къ ихъ настроенію и доносили обо всемъ въ комендатуру. Пропаганда велась въ духѣ возбужденія ненависти не только къ русскому монархическому правительству, но вообще къ русскому пароду, какъ угнетателю и эксплоататору Украины. Они базировались на томъ, что Украина со своимъ 35.000.000 населеніемъ и богатѣйшая по природѣ часть Россіи отдаетъ всѣ свои народныя и природныя силы великороссамъ, не получая взамѣнъ не только ничего, но не имѣя даже права говорить и молиться Богу на родномъ языкѣ. Собесѣдованія велись въ спеціально построенномъ помѣщеніи причемъ началось съ пѣнія хоровыхъ пѣсенъ, а именно національнаго украинскаго гимна. Послѣ того какъ украинскій гимнъ былъ пропѣтъ, часть плѣнныхъ запѣла русскій національный гимнъ. Произошло побоище, въ дѣло были пущены скамьи, табуретки и было немало пострадавшихъ лицъ. Упорствующихъ, не пожелавшихъ признать себя украинцами, морили голодомъ, избивали и въ концѣ концовъ разсылали на работы. Въ декабрѣ 1916 года д-ра: Мальчевскій, Холодный, Цытовичъ, Рукинъ, Сербинъ, Ходоровскій, два однофамильца Мирошниковы, Голубъ, Шалабутовъ, Баришпольскій и я были высланы изъ различныхъ лагерей въ Раштадъ. Дѣло въ томъ, что нѣсколько офицеровъ, кажется четыре, и цѣлая группа солдатъ, пользуясь близостью швейцарской границы, бѣжали туда. Тамъ они встрѣтили корреспондента одной изъ русскихъ газетъ и разсказали ему какъ и въ какомъ духѣ ведется пропаганда въ Раштадтѣ. Такимъ образомъ въ русскихъ газетахъ появились корреспонденціи объ этомъ, нѣмцы же въ высшей степени чутко прислушивались ко всякимъ газетнымъ сообщеніямъ и потому они рѣшили, очистивъ предварительно лагерь отъ нежелательнаго для нихъ элемента, прислать насъ туда, чтобы мы, познакомившись съ постановкой дѣла въ Раштадтѣ, и вернувшись по обмѣну въ Россію, т. к. всѣ посланные въ этотъ лагерь врачи числились въ спискахъ подлежащихъ обмѣну, парализовали бы тѣ невыгодные слухи, которые появились въ печати благодаря бѣжавшимъ изъ плѣна. Лагерь, по своему устройству, особенно по отношенію нѣмцевъ къ плѣннымъ, рѣзко отличался отъ другихъ лагерей. Прежде всего внутри лагеря совершенно не видно было нѣмецкаго караула. Караулъ стоялъ только за проволокой. Бараки были высокіе, хорошо построенные, съ нарами, соломенными матрацами, однимъ словомъ такіе, что жить въ нихъ было возможно. При лагеряхъ былъ прекрасно оборудованный театръ, церковь, широко было поставлено кустарное ремесло, былъ устроенъ спеціальный музей, гдѣ выставлялись предметы ручного труда плѣнныхъ, конечно все въ національно-украинскомъ стилѣ. Кромѣ того въ лагерѣ имѣлся цѣлый рядъ школъ, гдѣ преподавателями являлись почти исключительно австрійцы. Въ лагерѣ же имѣлась типографія, издававшая свою украинскую газету, въ которой помѣщались тѣ или другія выдержки изъ получаемыхъ черезъ Берлинъ русскихъ газетъ и была своя собственная лагерная канцелярія, въ которой на видномъ мѣстѣ красовался портретъ Вильгельма, нарисованный кѣмъ то изъ обитателей этого же лагеря. Показная сторона была поставлена превосходно, какъ и вообще во многихъ лагеряхъ Германіи. Но намъ удалось, несмотря на зоркіе глаза и чуткія уши слѣдившихъ за нами, узнать, правда очень немного, изъ дѣйствительной жизни лагеря. Такъ, напримѣръ, д-ру Мальчевскому, Евстафію Ивановичу (Петроградъ, Каменоостровскій пр. д. № 41, кв. 12) удалось случайно зайти въ одинъ изъ блоковъ лагеря. Его окружили солдаты и стали жаловаться на невѣроятныя истязанія и побои тѣхъ, кто не желалъ признать себя украинцами. Они жаловались, что ихъ протестантовъ до сихъ поръ морятъ голодомъ, что если кто либо не умѣетъ говорить по-украински, или не умѣетъ по-украински написать заявленіе о выдачѣ ему присланной изъ дому посылки, то таковая не выдается. Письма къ роднымъ, написанныя не по украински, уничтожаются. Отъ нихъ требуютъ, чтобы они записывались въ украинскіе легіоны, въ такъ называемые «Сичовые полки», требуютъ присяги какому то знамени и за неисполненіе этихъ требованій ихъ избиваютъ и морятъ голодомъ. Они разсказали, что въ началѣ, когда выяснилось, что большинство плѣнныхъ крайне враждебно относится къ пропагандѣ, ихъ отдѣльными партіями заводили въ залъ, гдѣ стояли нѣмецкіе часовые съ винтовками и тамъ происходили массовыя избіенія палками, причемъ были очень тяжело пострадавшіе. Автрійскіе учителя ходили по лагерю и на уроки не иначе какъ съ двумя нѣмецкими часовыми съ ружьями и примкнутыми штыками. Подъ такой охраной они вели свою пропаганду и обучали плѣнныхъ. То же самое показалъ лично мнѣ подпрапорщикъ Москаленко, Николай Кузьмичъ, 36-й арт. бригады, гор. Карачевъ, Орловской губ. Сборная ул. жена Клавдія. Руководителемъ всей этой пропаганды, а равно и избіеній былъ австріецъ по фамиліи Безпалковъ. Мнѣ было передано письмо. Вотъ копія его:
«Милостивый Государь г-нъ докторъ, я не знаю ни Васъ, ни Вашихъ взглядовъ, ни Вашихъ убѣжденій, а потому обращаюсь къ Вамъ, не разсчитывая на Вашу симпатію или антипатію. Я обращаюсь къ Вамъ какъ къ человѣку, который не откажется выслушать меня и исполнить если найдете возможнымъ мою просьбу. Я буду кратокъ. Сюда я попалъ безъ моего на то согласія. Все то, что здѣсь дѣлается подъ вывѣской мирной культурной работы и на мой взглядъ — въ интересахъ нашихъ враговъ и подъ ихъ дудку — есть противное моихъ взглядовъ и убѣжденій, о чемъ я открыто заявилъ всѣмъ и просилъ черезъ поручика, Шаповала о скорѣйшемъ переводѣ меня въ офицерскій лагерь. Какъ видно, желаніе мое скоро удовлетворено не будетъ, это меня возмущаетъ; что же это вербовка? Какъ Вамъ извѣстно между Правительствами воюющихъ сторонъ, (въ частности Россіей съ Германіей) заключенъ договоръ, по которому возбраняется пропаганда среди военноплѣнныхъ и такого рода насилія, какъ поступокъ со мной. А потому прошу Васъ по возвращеніи на родину сообщить Правительству, чтобы по договорному праву представлено было сюда требованіе о переводѣ моемъ въ офицерскій лагерь». P. S. Прошу бъ этомъ Вашего молчанія. Я здѣсь одинокъ. Не желалъ бы кромѣ того имѣть еще и враговъ. 18 декабря 1916 года. (Стар. ст.). Съ уваженіемъ — слѣдуетъ подпись.
Говоря о пропагандѣ среди плѣнныхъ нельзя не упомянуть объ издававшемся въ Берлинѣ на русскомъ языкѣ: «Русскомъ Вѣстникѣ». Это еженедѣльная газета, распространяющаяся среди плѣнныхъ въ лагеряхъ и рабочихъ командахъ безплатно, черезъ комендатуру. Она заключала въ себѣ справочный отдѣлъ, далѣе тамъ писались статьи спеціальнаго направленія. До революціи въ этихъ статьяхъ бранилось наше правительство, указывались его недостатки и плѣнные призывались къ критическому отношенію къ различнымъ распоряженіямъ правительства. Съ другой стороны плѣннымъ старались внушить мысль, что Германія никогда не хотѣла войны съ нами, что они наши давніе добрые друзья, но. благодаря только коварнымъ проискамъ Англіи, отчасти Франціи и благодаря подкупности отдѣльныхъ лицъ правительства въ Россіи, эти добрыя отношенія были разстроены и такимъ образомъ вспыхнула война. Теперь эта газета бранитъ членовъ Временнаго Правительства и печатаетъ цѣлыя громадныя статьи, силясь доказать коварство Англіи и старанія ея поработить Россію въ то-же время доказывая, что нѣмецъ чуть ли не благодѣтель русскаго народа. Тамъ еще находился спеціальный отдѣлъ открытыхъ писемъ, который являлся ничѣмъ инымъ, какъ восхваленіемъ тѣхъ или другихъ лагерей или отдѣльныхъ личностей-изъ лагернаго начальства. Если плѣнный желалъ заслужить расположеніе комендатуры, то ему стоило только написать соотвѣтствующее открытое письмо въ эту газету. Объ этомъ совершенно открыто говорилось въ лагеряхъ. Такъ напримѣръ, комендантъ лагеря Пруссишъ-Голландъ; познакомившись ближе со мной, спрашивалъ меня, почему плѣнные пишутъ такіе безтолковыя письма и было-бы хорошо если-бы кто либо изъ нихъ написалъ какое либо письмо, гдѣ бы болѣе толково и подробно было описано устройство лагеря и вообще жизнь въ немъ. Я сказалъ, что это по такъ легко сдѣлать, ибо писать письма, кромѣ открытокъ запрещено, да, наконецъ, имъ совсѣмъ не до этого, такъ какъ ихъ больше интересуетъ, что дѣлается дома и какъ живетъ ихъ семья. Но меня заинтересовало это предложеніе коменданта. Я рѣшилъ, не говоря ему ничего, послать своей женѣ подобное письмо съ описаніемъ лагеря. Такъ какъ внѣшняя, показная сторона лагеря была обставлена хорошо, то я и описалъ ее. Въ лагерѣ, кромѣ того, правильно фунцкіонировалъ комитетъ выборной комиссіи, отъ русскихъ, французскихъ и англійскихъ плѣнныхъ. Была выбрана среди плѣнныхъ спеціальная ревизіонная коммиссія, которой комитеты и я, какъ представитель ихъ, давали во всемъ отчетъ. Все это я описалъ женѣ. Но т. к. въ лагерѣ былъ голодъ, а написать объ этомъ я не могъ, то въ письмѣ моемъ было сказано, что плѣнные хотя и получаютъ пищу не ту, къ которой они привыкли дома, но питаются согласно нормамъ извѣстнаго профессора гигіены Цытовича. Дѣло въ томъ, что у меня въ лазаретѣ товарищемъ-помощникомъ былъ докторъ Цытовичъ, который во время нашего похода черезъ Галицію, Карпаты и обратно завѣдывалъ у насъ нашей офицерской кухней. Стараясь какъ можно экономнѣе устроить все, онъ дѣйствовалъ нерѣдко въ ущербъ настоятельнымъ требованіямъ нашихъ желудковъ, и у насъ въ шутку, постоянно говорилось: «питаніе по Цытовичу». Объ этомъ прекрасно знала моя жена и поэтому она должна была понять выраженіе: «плѣнные питаются по Цытовичу». Письмо я отправилъ въ обычномъ порядкѣ въ незапечатанномъ конвертѣ въ цензуру. Черезъ нѣсколько дней я встрѣтился съ комендантомъ и въ разговорѣ онъ бросилъ мнѣ фразу, не хочется ли мнѣ написать что нибудь женѣ, или вообще на родину, помимо цензуры. Я показалъ видъ, что не понялъ его о какой цензурѣ онъ говоритъ и замѣтилъ ему, что если онъ устроитъ мнѣ такъ, что письмо пойдетъ помимо нѣмецкой цензуры, то пусть онъ не забываетъ, что существуетъ еще русская цензура, въ то время наполненная жандармами, которые на вѣрное не пропустятъ моего письма, если тамъ будетъ хоть что нибудь нежелательное для нихъ. Онъ засмѣялся и сказалъ, что именно объ этой цензурѣ онъ и говоритъ, такъ какъ въ Берлинѣ существуетъ спеціальная организація, занимающаяся отправленіемъ писемъ помимо всякой цензуры и для меня нужно только отдать это письмо ему, онъ отправитъ это письмо въ Берлинъ и я могу быть увѣреннымъ, что письмо попадетъ въ руки. Я поблагодарилъ ого и сказалъ, что подумаю. Прошло еще нѣсколько дней, изъ комендатуры явился офицеръ, который принесъ мнѣ книгу подъ заглавіемъ: «Товарообмѣнъ между Россіей и Германіей, какимъ онъ былъ передъ войной и какимъ онъ обѣщаетъ быть въ будущемъ», съ препроводительной запиской отъ комендатуры, гдѣ говорилось, что она надѣется, что я не откажусь ознакомиться съ содержаніемъ этой книги и высказать письменно свое мнѣніе о пей. Я прочелъ эту книгу и, зная ужасное положеніе нашихъ плѣнныхъ, рѣшилъ воспользоваться случаемъ, чтобы хоть какъ нибудь подѣйствовать на нѣмецкое правительство въ дѣлѣ улучшенія этого положенія. Смыслъ книги былъ слѣдующій: Россія и Германія были добрыми и хорошими сосѣдями. Благодаря какимъ-то интригамъ вспыхнула война, и теперь въ Россіи ведется антигерманская агитація, проповѣдываютъ экономическую борьбу и бойкотъ нѣмецкаго рынка послѣ окончанія настоящей войны. Авторъ доказывалъ въ своей статьѣ, что Россія, если пойдетъ за агитаторами, будетъ обречена почти на вѣрную гибель, такъ какъ безъ Германіи и безъ ея посредничества никакая внѣшняя торговля Россіи невозможна, и что такимъ образомъ Германія, какъ бы печется о благосостояніи Россіи. Я отвѣтилъ слѣдующее:
«Милостивый Государь, съ глубокимъ интересомъ я прочелъ вашу работу «Товарообмѣнъ между Россіей и Германіей, какимъ онъ былъ передъ войной и какимъ онъ обѣщаетъ быть въ будущемъ» и просмотрѣлъ таблицы, весьма наглядныя и понятныя даже не для спеціалиста. «Къ сожалѣнію, я, какъ врачъ, никогда не интересовался этими вопросами, а потому не могу быть критикомъ вашей работы. Принимая на вѣру всѣ ваши цифровыя данныя, я охотно выскажу нѣсколько мыслей, которыя явились у меня послѣ знакомства съ предложенной мнѣ вашей статьей. «На стр. 4, стр. 18, вы пишете: «Германія могла довести свой привозъ въ Россію съ 143,0 мил. руб. въ 1894 году до 641,8 мил. въ 1913 году. Значитъ, передъ самой войной ввозитъ въ Россію столько же, сколько всѣ иностранныя государства вмѣстѣ взятыя», — далѣе на стр. 5, стр. 8 вы говорите: «Русскіе въ теченіе 26-лѣтняго существованія франко-русскаго союза, несмотря на всѣ усилія руководящихъ круговъ обѣихъ странъ, выписывали французскихъ товаровъ лишь на половину, часто же и гораздо меньше». Если къ этому еще добавить, что на стр. 3, стр. 13 снизу вы пишете: «Политическія соображенія, правительственныя мѣропріятія и искусственныя средства… въ мирное время лишь мало повліяли на большинство русскаго населенія», то для меня ясно только одно: русскій покупатель за послѣднія 20 лѣтъ знакомства съ нѣмецкимъ фабрикатомъ нашелъ, что наиболѣе выгодный и наилучшій товаръ онъ можетъ получить только отъ послѣдняго, иначе, какимъ образомъ народъ, даже противъ желанія правительства, несмотря на всѣ создаваемыя препятствія и кажущуюся дружбу съ Франціей, а въ послѣднее время съ Англіей, сталъ покупать все почти исключительно у нѣмца. Очевидно, нѣмецкій фабрикантъ сумѣлъ заслужить довѣріе русскаго потребителя, а близкое сосѣдство только способствовало гигантскому росту товарообмѣна. Но Германія, судя по вашей работѣ, въ лицѣ русскаго народа, имѣла не только постояннаго покупателя, но и выгоднаго поставщика различнаго сырья, въ которомъ ея широко развитая фабрично заводская-промышленность постоянно нуждалась. «На стран. 3, стр. 15, вы пишете: «Все-таки въ мирномъ соревнованіи… удается не только болѣе или менѣе выгодно сбывать въ Россію разнообразные товары, но и занять прочное положеніе въ той или другой области…» Мало того, этотъ выгодный для Германіи покупатель, по вашимъ словамъ, (стран. 4 стр. 7 снизу): «вслѣдствіе конкуренціи со стороны Аргентины, Канады (въ будущемъ) достигнетъ за свои вывозные предметы лишь еще болѣе низкихъ цѣнъ, чѣмъ Это было до сихъ поръ». Другими словами — русскій поставщикъ, безсильный въ конкуренцій, долженъ будетъ въ ближайшее время сбывать свои продукты сосѣдямъ за еще болѣе дешевую цѣну, т. е. стать еще болѣе выгоднымъ поставщикомъ Германіи. Но это еще не всѣ невзгоды, готовыя обрушиться на русскаго торговца. Оказывается, что въ недалекомъ будущемъ, его ждетъ еще болѣе печальная участь. По вашимъ словамъ, если русскіе экспортеры попытаются завоевать новыя области сбыта, то они могутъ достигнуть только пониженія цѣнъ (стран. 4, стр. 2 снизу). Далѣе, на стран. 7, стр. 10, вы пишете; «Русскій вывозъ въ наибольшей части осуществляется благодаря Германіи и Германія играетъ важнѣйшую роль въ вывозѣ Россіи», а на этой же стран. на 9 стр. снизу, вы говорите: «Можетъ ли тогда (послѣ войны), какое либо другое государство дать русскому вывозу болѣе выгоды чѣмъ Германія». «Лишенный возможности благодаря своей некомпетентности критически отнестись ко всему выше цитированному, а принимая всѣ ваши слова за неопровержимую истину, для меня является непонятнымъ, зачѣмъ собственно, вы написали эту работу? «Если съ одной стороны, русскій какъ покупатель имѣетъ въ лицѣ нѣмецкаго фабриканта наилучшаго и выгоднаго для себя поставщика, съ другой стороны, какъ поставщикъ, находитъ въ германскомъ рынкѣ единственное мѣсто сбыта и притомъ наиболѣе выгодное для себя, а въ недалекомъ будущемъ, благодаря все возрастающей конкуренціи, будетъ совершенно лишенъ возможности обойтись безъ германскаго рынка; повторяю, если все это такъ, то никакая война, никакія старанія правительства, и искусственныя преграды не удержатъ русскаго отъ тяготѣнія къ германскому рынку. Да и правительство, каково бы оно ни было, изъ-за какихъ-то личныхъ счетовъ, не будетъ вести стосемидесятимилліонный народъ къ полному разоренію, къ полной нищетѣ, разъ оно увидитъ, что единственнымъ поставщикомъ и покупателемъ можетъ быть только Германія. «Если вы убѣждены въ томъ, что вы пишете въ своей работѣ, вамъ нечего бояться ни русскаго правительства, ни тѣхъ, кто требуетъ во что бы то ни стало экономической борьбы или таможенной войны между Россіей и Германіей (стран. 7 стр. 2). Жизнь возьметъ свое. И вы, и я пойдемъ послѣ войны, какъ и до войны покупать туда, гдѣ съ насъ брали дешевле и давали лучше, а продавать — туда, гдѣ больше даютъ. Ваше желаніе убѣдить кого-то въ томъ, — что для каждаго должно быть ясно, заставляетъ меня думать, что не только Россія должна быть внимательна къ настроенію германскаго рынка, но и германскій рынокъ долженъ чутко прислушиваться къ болтовнѣ русской торговки. «Цитата, взкользь брошенная вами на стран. 8 стр. 18, проливаетъ маленькій свѣтъ и на эту сторону нашихъ взаимныхъ торговыхъ отношеній. Вы говорите: «Вывозъ Россіи въ Германію, какъ и вообще русско-германскій товарообмѣнъ имѣетъ громаднѣйшее значеніе и для Германіи, какъ это неоднократно подтверждалось дальновидными нѣмецкими экономистами; Цвейгъ характеризуетъ это въ 123 томѣ издаваемыхъ проф. Шмоллеромъ и Зерингомъ трудовъ: «Государственныя и соціально-хозяйственныя изслѣдованія» такимъ образомъ: «Народное хозяйство Германіи гораздо болѣе зависитъ отъ русскаго, чѣмъ наоборотъ. Лѣсъ, марганцевыя руды, ленъ и проч. Германія должна ввозить и ни въ какой другой странѣ не можетъ такъ выгодно получить, какъ въ Россіи. Во многихъ отношеніяхъ Россія имѣетъ относительно источниковъ пріобрѣтенія выборъ въ значительно большемъ размѣрѣ, чѣмъ Германія». «Такимъ образомъ, открывается совершенно новое положеніе: но словамъ профессоровъ, которыхъ вы. сами называете «дальновидными нѣмецкими экономистами», оказывается, что Россія находится далеко не въ такомъ безвыходномъ положеніи, какъ вы изволили говорить выше. Наоборотъ, Германія многіе необходимѣйшіе предметы нигдѣ не можетъ такъ выгодно пріобрѣсти, какъ въ Россіи, и вотъ съ вашимъ дальнѣйшимъ выводомъ я готовъ согласиться: «Оба государства, взаимно дополняли другъ-друга, могли и могутъ быть другъ-другу полезны» (стран. 8 стр. 10). Для меня это понятно. Россія въ лицѣ германскаго фабриканта видѣла, дешеваго и добросовѣстнаго поставщика; Германія въ лицѣ Россіи видѣла единственный рынокъ, гдѣ опа могла, дешево достать необходимое ей сырье. «Если же къ этому добавить, что Россія въ нѣдрахъ своей земли еще со временъ всемірнаго потопа хранитъ несмѣтныя сокровища, которыхъ при правильной и интенсивной разработкѣ хватило бы на всѣхъ ближнихъ и дальнихъ сосѣдей, и что къ этимъ сокровищамъ тянулась и тянется не одна рука, что вы сами подтверждаете на первыхъ же строкахъ вашей работы, тогда мнѣ становится понятнымъ Наше безпокойство за судьбу нашихъ добрососѣдскихъ отношеній, такъ хорошо наладившихся передъ самой войной, и мнѣ кажется, что ваши опасенія излишни. «Если дѣйствительно всѣ ваши цифровыя данныя вполнѣ точны, то мнѣ кажется, что выработанная въ теченіе долгихъ десятковъ лѣтъ привычка видѣть въ лицѣ нѣмца добраго сосѣда, всегда готоваго купить за хорошую цѣну и продать дешевле другихъ, и къ тому же лучшую вещь, возьметъ верхъ. Трехъ-четырехлѣтняя ссора забудется и все пойдетъ по-старому. Мало ли чего не бываетъ между добрыми сосѣдями! Къ тому же Германія имѣетъ, прекрасный, и я думаю единственный, случай вести широкую пропаганду дружескихъ отношеній непосредственно среди русскаго народа и среди значительной части его интеллигенціи. Не забудьте, что судьба забросила къ вамъ въ видѣ временныхъ гостей до полутора милліона русскихъ солдатъ-крестьянъ, какъ будто нарочно собравъ ихъ изъ различнѣйшихъ уголковъ необъятной Россіи, а нѣсколько тысячъ плѣнныхъ офицеровъ, врачей и т. д. есть часть русскаго интеллигентнаго класса. Кто мѣшаетъ вамъ, не только въ-печатной статьѣ, которую прочтутъ немногіе, но на дѣлѣ, теперь же, доказать намъ, что вы были и есть хорошіе сосѣди, почти друзья, что эта война есть только прискорбное недоразумѣніе, результатъ коварныхъ интригъ. Кто мѣшаетъ вамъ изъ милліона русскихъ крестьянъ, рабочихъ и нѣсколькихъ тысячъ интеллигенціи за эти долгіе три-четыре года сдѣлать настоящихъ друзей, которые, разойдясь по необозримымъ полямъ и лѣсамъ Россіи, разнесутъ добрую молву про васъ по всѣмъ уголкамъ родной земли! «Вы можете это сдѣлать и вамъ никто не мѣшаетъ! «Развѣ тогда будетъ вамъ страшна какая-либо агитація, когда вы сами пошлете въ самые разнообразные слои русскаго народа болѣе милліона, ярыхъ агитаторовъ? И пусть тогда кто-нибудь попробуетъ бранить нѣмцевъ — они будутъ кричать, они скажутъ: «Неправда, ложь, мы жили у нѣмцевъ три года, мы видѣли, какъ этотъ народъ живетъ, трудится, мы видѣли ихъ честность, ихъ высокую культурность, ихъ умѣнье уважать чужую личность, мы были пришельцами въ годину тяжелыхъ испытаній, выпавшихъ на ихъ долю и встрѣтили съ ихъ стороны вниманіе, заботливость къ себѣ,— нѣтъ, это ложь, они — наши друзья». Какая же агитація будетъ вамъ тогда страшна? «Пытаясь заглянуть въ будущее, мы не должны обходить молчаніемъ и печальную возможность. Мы видимъ, какъ жизненные устои, вѣками слагавшіеся, казалось бы, прочно и непоколебимо утвердившіеся, рушатся отъ одного удара безжалостной судьбы. На нашихъ глазахъ исчезаютъ цѣлыя государства и неизвѣстно, суждено ли имъ когда-нибудь занять мѣсто на географической картѣ. Другія готовы вновь появиться, хотя, казалось, они давно позабыли о быломъ могуществѣ, и мы не знаемъ, чѣмъ кончится эта міровая распря, мы не знаемъ, кому изъ главныхъ участниковъ современной трагедіи суждено будетъ сыграть свою роль до конца, кому суждено будетъ навсегда уйти со сцены, и если это случится, то тогда, конечно, вопросъ о товарообмѣнѣ станетъ смѣшнымъ и ненужнымъ». Іюнь 1916 г.
Эту я статью передалъ коменданту, они была переведена на нѣмецкій языкъ, причемъ комендантъ съ похвалой отозвался о ней и отослалъ ее въ Берлинъ. Дальнѣйшая судьба моей статьи мнѣ не извѣстна, но мнѣ уже больше не дѣлалось никакихъ предложеній о пересылкѣ помимо цензуры писемъ и вообще чего-нибудь въ этомъ родѣ.