За время моего пребывані я въ этомъ лагерѣ смѣнилось 4 нѣмецкихъ шефа-врача. Послѣдній изъ нихъ, если не ошибаюсь Притцель, былъ просто негодяй. Онъ былъ морской врачъ и побывалъ, кажется, въ Англіи въ плѣну. П. явно уклонялся отъ всякаго содѣйствія намъ, не стѣсняясь лгалъ прямо въ глаза Такъ, напримѣръ, онъ отказывался помѣстить больного въ лазаретъ, мотивируя это полнымъ отсутствіемъ мѣстъ. Но передъ этимъ мы узнали отъ нѣмецкаго фельдшера, что въ лазаретѣ было 3 свободныхъ мѣста. Мы сказали ему объ этомъ, тогда онъ изругалъ фельдшера. Въ другой разъ онъ сказалъ намъ, что по приказанію военнаго министерства всякія развлеченія въ лагерѣ запрещены. Случайно въ одинъ изъ ближайшихъ дней пріѣхалъ представитель испанскаго посольства, который на нашъ вопросъ, правда ли, что министерство запретило развлеченія, сказалъ, что это ложь. Мы почти постоянно покупали лекарства для больныхъ на свои деньги въ городской аптекѣ. Ежедневно изъ лазарета въ городъ ходили за покупками русскій фельдшеръ въ сопровожденіи нѣмецкаго унтеръ-офицера, кажется, Плессе. Путемъ взятокъ Плессе покупалъ въ городѣ для насъ все, что нужно. Конечно, кромѣ взятки онъ ставилъ намъ на покупаемые предметы совершенно произвольныя цѣны. Когда шефъ узналъ о томъ, что Плессе покупаетъ намъ лекарства, онъ строго запретилъ покупать намъ, что бы то ни было. Однажды я заявилъ ему жалобу на избіеніе плѣнныхъ — онъ отвѣтилъ мнѣ, что это пустяки, что они Сами виноваты. Дней черезъ 10 была избита уже цѣлая группа плѣнныхъ, и такъ, что у нѣкоторыхъ изъ нихъ были разбиты головы. Я доложилъ ему объ этомъ. Онъ набросился на меня съ крикомъ, какъ я смѣю вмѣшиваться не въ свои дѣла, что на мѣстѣ нѣмецкихъ солдатъ онъ не побилъ бы, а убилъ бы этихъ «скотовъ». Было много больныхъ туберкулезомъ съ сильнымъ кровохарканьемъ, которые медленно таяли на нашихъ глазахъ. Зимой 1916 года, несмотря на имѣющійся въ лагерѣ уголь, бараки плѣнныхъ по нѣскольку дней не отапливались, и сплошь и рядомъ температура въ нихъ была ниже нуля. Никакія жалобы не помогали. Пища больныхъ состояла утромъ изъ кофе или какао безъ сахара, въ обѣдъ какая-то бурда, называемая супомъ, и какъ добавокъ, разрѣшалось выписывать 26 литровъ молока особо тяжелымъ больнымъ и 30 порцій мяса, причемъ порціи эти были прямо микроскопическія. Больныхъ же всегда было не менѣе 150 человѣкъ. Сами мы должны были столоваться на унтеръ-офицерской кухнѣ и только 2 раза въ недѣлю получали по маленькому кусочку мяса. Въ остальное время — кормовая, зачастую гнилая, брюква, изрѣдка совершенно зловонная рыба. Конечно, этимъ питаться мы не могли. Мы все покупали въ городѣ черезъ вторыя и третьи руки нѣмецкихъ солдатъ, платя сплошь и рядомъ въ 5–6 разъ больше рыночной цѣны. Лѣтомъ 1916 года мы получили разрѣшеніе ходить въ городъ съ вооруженнымъ часовымъ. Раньше же мы никуда не смѣли выходить за проволоку. Каждый разъ, когда мы собирались итти въ городъ, мы должны были подать записку за день до прогулки, комендатура давала разрѣшеніе и назначала часового. Часовые относились къ такимъ прогулкамъ враждебно и торопили насъ возвращаться въ лагерь; чтобы получить возможность немного дольше погулять, намъ приходилось каждый разъ давать «на лай» часовымъ. Въ лавки, гдѣ можно было купить съѣстные продукты, входъ намъ былъ строго воспрещенъ. Однажды во время прогулки насъ встрѣтилъ въ городѣ полицейскій и, грубо ругаясь, потребовалъ, чтобы мы шли по мостовой, какъ полагается ходить плѣннымъ солдатамъ, а не по тротуару. Мы тотчасъ вернулись назадъ въ лагерь и заявили жалобу коменданту. Онъ написалъ въ городскую полицію бумагу, что мы не плѣнные, а врачи, временно задержанные въ Германіи. Несмотря на эту бумагу, исторіи въ родѣ вышеприведенной повторялись неоднократно, и мы отказались пользоваться прогулками.
Жалованье намъ платили совершенно произвольно. Я получалъ 336 марокъ въ мѣсяцъ, т. е., я расписывался въ полученіи такой суммы. Но система вычетовъ была доведена до такого совершенства, что вычитали буквально за все, что могли: за комнату, за обстановку, даже за уголь, такъ какъ-де мы варили себѣ чай и тратили потому больше угля, чѣмъ намъ полагалось. Во время эпидеміи безъ всякой нашей просьбы намъ купили халаты и резиновыя перчатки (раньше все время мы работали безъ халатовъ). Когда эпидемія кончилась, съ насъ вычли и за халаты, и за перчатки, хотя нѣмцы оставили у себя и тѣ и другіе. Должности всякихъ смотрителей и казначеевъ при лазаретахъ въ лагеряхъ исполнялись унтеръ-офицерами, въ большинствѣ случаевъ ранеными на фронтѣ, они-то и придумывали эти различные вычеты. Ежемѣсячно исключительно на покупку добавочной пищи намъ приходилось тратить не менѣе 160–170 марокъ. Такъ какъ пища, получаемая нами съ унтеръ-офицерской кухни, не говоря уже объ ея качествѣ, была всегда настолько безвкусно приготовлена, что ѣсть ее было невозможно, мы просили нѣмецкаго шефа разрѣшить намъ получать все сырьемъ, съ тѣмъ, что мы будемъ сами ее варить. Намъ было и въ этомъ отказано. Вообще, всякая легальная попытка хоть немного улучшить наше положеніе встрѣчала всегда рѣзкое противодѣйствіе. Можно съ точностью сказать, что изъ 7 разъ въ недѣлю мы 4 раза не обѣдали. Способъ уплаты жалованья доходилъ прямо до виртуозности: сперва намъ платили все жалованье настоящими марками, затѣмъ подъ угрозой строжайшей отвѣтственности за утайку денегъ у насъ всѣ деньги были отобраны, а на руки было выдано только по 5.0 марокъ, затѣмъ намъ стали платить не марками, а лагерными деньгами, потомъ давали по 50 марокъ три раза въ мѣсяцъ. Было и такъ, что намъ давали только по 5 марокъ въ день. Отъ насъ требовали, чтобы мы давали подробный отчетъ въ израсходованіи нашихъ денегъ и предъявляли бы каждый разъ на купленные предметы счета въ комендатуру. Всякая такая перемѣна въ уплатѣ намъ жалованья вызывала добавочные расходы съ нашей стороны, такъ какъ нужно было доставать фиктивные счета, а при замѣнѣ настоящихъ денегъ лагерными марками, которыя имѣли значеніе только въ предѣлахъ лагеря, мы должны были платить взятки солдатамъ за размѣнъ таковыхъ на настоящія деньги. Намъ было запрещено всякое общеніе съ плѣнными, и нѣмецкій унтеръ-офицеръ Краузе, пользовавшійся крупными доходами отъ насъ, считалъ своимъ долгомъ предупредить, чтобы мы были осторожнѣе и не разговаривали бы съ русскими плѣнными въ околоткѣ при осмотрѣ, такъ какъ лагернымъ офицеромъ было отдано строгое приказаніе часовымъ, которые всегда присутствовали при нашемъ осмотрѣ въ околоткѣ, слѣдить за нами и категорически требовать отъ насъ не разговаривать съ плѣнными, а если мы ихъ не послушаемся, употребить въ дѣло оружіе. Доктора Зобина, спеціалиста по ушнымъ, горловымъ и носовымъ болѣзнямъ, заставляли осматривать нѣмецкихъ солдатъ, и когда онъ отказался, то грозили судомъ, ибо этотъ отказъ противорѣчитъ-де Женевской конвенціи.
Способы наказанія для солдатъ были слѣдующіе: привязываніе къ столбамъ, переноска опредѣленной кучи камней съ мѣста на мѣсто указанное число разъ, битье кусками электрическаго кабеля въ спеціальномъ застѣнкѣ, карцеръ и голодъ. Битье палкой, какъ я уже говорилъ, не считалось за наказаніе, билъ каждый, кому было не лѣнь, посылки расхищались на почтѣ при ихъ цензурированіи и въ канцеляріи лагернаго офицера при ихъ распредѣленіи. Солдаты были совершенно оборваны, безъ бѣлья и безъ сапогъ: въ лучшемъ случаѣ выдавались деревянныя «клумбы». Ходилъ упорный слухъ, что нѣмцы отдавали отобранные сапоги своимъ солдатамъ на фронтъ. Если у какого-нибудь счастливца, недавно прибывшаго съ фронта, и прошедшаго черезъ цѣлый рядъ ограбленія, прежде чѣмъ попасть въ лагерь, оставалась лишняя пара бѣлья, она отбиралась. Только во второй половинѣ 1916 года стали выдавать одежду. Передъ самымъ моимъ отъѣздомъ, т. е. 24-го января 1917 года, завели въ ротахъ прачешную, раньше все время мыли бѣлье подъ кранами холодной водой и руками, къ тому же мыла не было. Въ 1916 году и въ началѣ 1916 года нашихъ плѣнныхъ можно было освобождать, конечно по запискѣ нѣмецкаго врача, отъ работъ, но приблизительно съ апрѣля мѣсяца 1916 года никакія записки не имѣли значенія. На работы увозили всѣхъ, кто могъ только ходить. Въ силу неизвѣстныхъ мнѣ причинъ, унтеръ-офицеры и фельдфебеля были выдѣлены въ особую команду, и имъ предложено было дать подписку, что они добровольно изъявляютъ желаніе итти на работу; тѣ отъ подписки отказались, заявивъ, что они не понимаютъ ея смысла, такъ какъ никто изъ нихъ отъ работъ не отказывался. Тогда нѣмцы стали вынуждать у нихъ подписку и начались истязанія: ихъ ежедневно, въ теченіе 9—10 часовъ, заставляли бѣгать, ложиться, вставать, итти шагомъ, опять бѣжать и т. д. Все это продѣлывалось по командѣ, за малѣйшее промедленіе въ исполненіи команды ихъ нещадно избивали. Нѣмцы приказали унтеръ-офицеру минной роты командовать товарищами, тотъ отказался, тогда онъ былъ отведенъ въ сторону, и на глазахъ у всѣхъ остальныхъ товарищей на него были выпущены двѣ собаки (въ каждомъ лагерѣ имѣются спеціальныя собаки для розыска бѣжавшихъ плѣнныхъ). Несчастный былъ весь искусанъ собаками и отнесенъ товарищами въ лазаретъ. Въ лагерѣ существовала выборная комиссія, но роль ея была ничтожна, такъ какъ предсѣдателемъ ея былъ назначенъ нѣмецкій офицеръ, хотя плѣнными былъ выбранъ вольноопредѣляющійся Ивановскій. Комиссія эта занималась раздачей присылаемыхъ изъ Россіи подарковъ и никакихъ другихъ функцій она не несла. Подарки расхищались во время ихъ храненія нѣмцами, при чемъ полученный хлѣбъ умышленно долго держался въ сыромъ помѣщеніи и когда онъ совершенно портился, то нѣмцы заявляли, что хлѣбъ испорченъ и не можетъ быть выданъ солдатамъ, ибо можетъ повредить ихъ здоровью. Это и были единственные случаи трогательнаго вниманія нѣмцевъ къ здоровью нашихъ несчастныхъ плѣнныхъ. Комиссія требовала выдачи хлѣба, и разыгрывалась цѣлая комедія: назначался осмотръ хлѣба, приходилъ нѣмецъ-врачъ, приходилъ офицеръ изъ комендатуры, хлѣбъ конечно признавался не подлежащимъ выдачѣ и шелъ на кормъ свиньямъ, которыя держались при лагерѣ. Въ этомъ и заключалась цѣль порчи хлѣба, получаемаго изъ Россіи. Развлеченій въ лагерѣ для плѣнныхъ почти не было; за два года моего пребыванія въ немъ только на Рождество 1915 года состоялся спектакль русскихъ. Французы же устраивали спектакли часто по большимъ праздникамъ. Отношеніе французскихъ плѣнныхъ къ русскимъ и обратно было самое симпатичное. Шло усиленное обученіе другъ друга роднымъ языкамъ. Когда война приняла затяжной характеръ, и для нѣмцевъ стало ясно, что имъ не удастся раздавить весь міръ однимъ ударомъ своего мощнаго кулака, начало замѣчаться нѣкоторое ослабленіе въ системѣ истязаній нашихъ плѣнныхъ. Каждый разъ, когда на фронтѣ у нѣмцевъ было не все благополучно, это отражалось въ лагеряхъ уменьшеніемъ количества пытокъ. Во времена Штюрмера и Протопопова въ Германіи всѣ отъ мала до велика кричали о близкомъ сепаратномъ мирѣ съ Россіей. Подъ вліяніемъ этихъ слуховъ со стороны нѣмецкихъ начальствующихъ лицъ были заигрыванія съ нашими плѣнными. Такъ, напримѣръ, на спектакль явились всѣ офицеры лагеря въ полномъ составѣ, при чемъ однимъ изъ нихъ была произнесена рѣчь, въ которой онъ желалъ плѣннымъ поскорѣе увидѣть родину, но люди не вѣрили этимъ звѣрямъ, встрѣчали угрюмымъ молчаніемъ ихъ пожеланія и провожали ихъ взглядами, полными ненависти. Слухи о мирѣ быстро заглохли и все опять вернулось къ старому. Театръ и оркестръ были закрыты, артисты были высланы на работы. Книгъ въ лагерѣ было очень мало, онѣ получались откуда-то изъ Берлина и носили специфически провокаціонный характеръ. Въ нихъ почти исключительно Англія и Франція выставлялись какъ хищники по отношенію къ Россіи. Мы, врачи, были совершенно устранены отъ какого бы то ни было вліянія на жизнь лагеря. Лучшіе элементы изъ плѣнныхъ въ своихъ исканіяхъ обращались къ сектантству, которое широко распространялось среди нихъ, и были нерѣдко случаи религіознаго психоза. Худшіе элементы занимались карточной игрой. Въ рабочихъ командахъ внѣ лагеря, особенно на фабрикахъ, заводахъ и общественныхъ работахъ, жилось особенно плохо; это были въ буквальномъ смыслѣ слова рабы, и съ ними обращались, какъ съ рабами. Всякая медицинская помощь въ рабочихъ командахъ отсутствовала; несчастные больные валялись въ хлѣвахъ и подвалахъ, пока конвою не заблагоразсудится прислать его въ лазаретъ. Были случаи, когда привезенные больные умирали часа черезъ два послѣ поступленія въ лазаретъ. Способы понужденія къ работамъ внѣ лагеря были: голодъ, всевозможныя истязанія, запираніе въ сырыхъ темныхъ подвалахъ. Отношеніе къ французскимъ плѣннымъ было совершенно иное. Ихъ боялись и относились осторожно. Какъ я уже Говорилъ, избіеніе французовъ считалось величайшей рѣдкостью, они получали массу посылокъ, посылки шли вполнѣ исправно, они почти не ѣли лагерной пищи и охотно удѣляли нашимъ плѣннымъ свой казенный паекъ нѣмецкаго хлѣба, а часто и часть своихъ посылокъ.
Говоря о докторѣ Притцелѣ, я забылъ разсказать, что опредѣленіе годности нашихъ плѣнныхъ къ работѣ носило у него характеръ сплошного истязанія. Былъ случай, что у плѣннаго послѣ нарыва на пальцѣ получилось рубцевое сведеніе; несмотря на это, Притцель разгибалъ несчастному палецъ до тѣхъ поръ, пока не лопнулъ рубецъ, кровь хлынула и больной упалъ отъ боли въ обморокъ. Когда плѣнные узнавали, что предстоитъ осмотръ этимъ врачемъ, то всѣ старались записаться на работу, не желая попасть въ руки истязателя. Въ 3–4 мѣсяца разъ пріѣзжалъ какой-то профессоръ для осмотра солдатъ. Во время этихъ осмотровъ мы изображали изъ себя только декорацію, ибо больныхъ профессоръ не признавалъ.
Отсюда я былъ высланъ въ Штральзундъ и въ маѣ мѣсяцѣ сего года вернулся въ Россію».
Докторъ Ивановъ, Борисъ Михайловичъ, 5-го Туркестанскаго полка, Петроградъ, Симбирская 47, — далъ мнѣ слѣдующій изложенный письменно разсказъ:
«Попалъ я въ плѣнъ подъ Сохачевымъ 16-го ноября 1914 года. Нѣмецкіе солдаты встрѣтили насъ удовлетворительно, такъ какъ на перевязочномъ пунктѣ у насъ лежали раненые нѣмцы, и одинъ изъ нихъ вышелъ навстрѣчу приближающейся цѣпи и сказалъ, чтобы насъ не обижали, такъ какъ мы хорошо относились къ нимъ. Насъ отвели верстъ за 15 въ тылъ и помѣстили въ комнату вмѣстѣ съ нѣмецкими телефонистами, причемъ намъ заявили, что если кто-нибудь изъ насъ попытается бѣжать, то убьютъ всѣхъ троихъ. Телефонисты угостили насъ кофемъ, но хлѣба не дали. На другой день насъ повели въ Кутно. Конечно, всѣ вещи наши пропали. Шли мы отъ 8 часовъ утра до 9 часовъ вечера, въ дорогѣ насъ не кормили, и намъ удалось купить только два стакана молока и немного хлѣба. Это все, что мы ѣли за цѣлый день. Въ Кутно насъ отвели въ комендатуру и послѣ допроса помѣстили въ подвижной полевой № 321 госпиталь, который былъ оставленъ по приказу здѣсь съ ранеными. Тутъ мы встрѣтили четырехъ нашихъ врачей и двухъ сестеръ, Генріетту Кларенталь и Луизу — обѣ нѣмки изъ Риги. Изъ врачей тамъ были доктора: Медвѣдевъ, Зикъ, Липмановичъ, Асфендіаровъ, Пшеничный и я. Насъ оставили работать въ этомъ госпиталѣ. Тамъ было до 300 раненыхъ, которые лежали на полу на грязной соломѣ. Перевязочнаго матеріала не было, и больные буквально плавали въ гною. Жители принимали большое участіе въ положеніи плѣнныхъ. Они рвали простыни, полотенца и вообще бѣлье, приготовляя изъ него бинты для повязокъ. Они же перемывали руками старые бинты. Нѣмцы намъ ничего не давали, на наши просьбы они заявляли, что городъ долженъ содержать раненыхъ, а въ городѣ ничего не было, ибо все было ограблено нѣмцами же. Такъ какъ въ городѣ мыла почти не было, то бинты мылись просто водой, поэтому они были грязны и очень часто съ паразитами, которыхъ вообще въ лагерѣ были милліарды. Лазаретъ стоялъ вблизи дороги, по которой проводились вновь поступающія партіи плѣнныхъ, и мы стали у нихъ отбирать индивидуальные пакеты; нѣмцы узнали объ этомъ, запретили намъ отбирать эти пакеты, и выставили свой караулъ, который занялся собираніемъ бинтовъ у новыхъ плѣнныхъ партій. Почти рядомъ съ нами была уѣздная больница, прекрасно оборудованная, и, такъ какъ у насъ не было хирурга, то мы тайкомъ носили туда раненыхъ, требующихъ операціи. Врачъ этой больницы, кажется, докторъ Домбровскій, былъ прекрасный, сердечный человѣкъ, онъ помогалъ намъ, чѣмъ могъ. Нѣмцы узнали объ этомъ, арестовали его и куда-то выслали. Инструменты и весь матеріалъ въ его больницѣ забрали и помѣстили тамъ своихъ инфекціонныхъ больныхъ солдатъ. Жители отдавали больнымъ и раненымъ послѣднее, что имѣли. Они ихъ кормили, поили, обшивали, ухаживали. Благодаря такому внимательному отношенію съ ихъ стороны больные питались у насъ такъ, какъ я не видѣлъ послѣ, чтобы они питались въ какомъ-нибудь нѣмецкомъ лазаретѣ. За два мѣсяца моей работы въ Кутно въ общемъ прошло черезъ нашъ лазаретъ не менѣе 1500 раненыхъ. Мы работали много и охотно. Вдругъ, въ одинъ прекрасный день меня вызвалъ нѣмецъ шефъ и заявилъ, что я и нѣкоторые мои товарищи, какъ отказавшіеся отъ работы въ лазаретѣ, арестовываемся и высылаемся изъ этого лагеря. На мои разспросы, откуда у него могла появиться такая дикая мысль, въ то время, какъ онъ самъ прекрасно видѣлъ, что мы работали и работаемъ, онъ заявилъ мнѣ, что онъ получилъ отъ одного лица опредѣленное на этотъ счетъ заявленіе, что намъ дается часъ на сборы, послѣ чего мы должны будемъ уѣхать. Я ушелъ въ лазаретъ, туда пришли часовые съ ружьями, арестовали доктора Яковлева, Пшеничнаго, Дангулова и меня. Аресту подлежалъ и докторъ Липманъ, но его не взяли, такъ какъ у него за нѣсколько дней передъ этимъ открылось кровохарканіе. Насъ привели въ комендатуру и продержали на дворѣ, на морозѣ и вѣтрѣ (это было 22-го декабря) 8 часовъ и вмѣстѣ со многими ранеными солдатами подъ конвоемъ, но какъ преступниковъ, въ отдѣльной группѣ, повели на вокзалъ, Жители, узнавъ о нашемъ арестѣ и высылкѣ, устроили намъ теплые проводы и надавали намъ провизіи на дорогу. Насъ заперли въ вагонъ 3-го класса и куда-то повезли. Рядомъ съ нами находился нѣмецкій караулъ, и на одной изъ станцій часовой зашелъ къ намъ въ купэ и сказалъ намъ, что двое русскихъ «свиней» уже издохло. По пути къ намъ присоединили еще трехъ русскихъ офицеровъ и мы вмѣстѣ пріѣхали въ Штральзундъ. На вокзалѣ насъ встрѣтили нѣмецкія сестры, за которыми стояли санитары съ кофеемъ и бутербродами на подносахъ, они направились прямо къ намъ, прошли черезъ нашу группу и стали при насъ раздавать ѣду конвою, «солдатамъ съ фронта», а мы должны были стоять и смотрѣть, какъ они ѣли, причемъ, проходя мимо насъ, сестры говорили: «русскимъ свиньямъ этого не полагается». Когда мы проходили черезъ городъ до парома, жители самыхъ различныхъ классовъ, въ томъ числѣ женщины и дѣти, ругали насъ площадными словами, несмотря на наши повязки съ краснымъ крестомъ, кидали въ насъ снѣгомъ, кусками льда и камнями. Сопровождавшій конвой смѣялся. Насъ привезли паромомъ на островъ Дэнгольмъ и помѣстили въ карантинъ. Вскорѣ туда явился комендантъ и заявилъ, что мы должны снять съ себя повязки Краснаго Креста и лишаемся покровительства Женевской конференціи. Мы выразили ему свое удивленіе и сказали, что ни активнаго, ни пассивнаго сопротивленія властямъ не оказывали. Тогда онъ, улыбнувшись, замѣтилъ: «за активное васъ просто разстрѣляли бы». Черезъ нѣсколько дней пришелъ переводчикъ и потребовалъ, чтобы мы дали письменное объясненіе по возведенному на насъ обвиненію. Мы потребовали обвинительный актъ, безъ котораго, понятно, мы не могли дать никакого объясненія, и для этой цѣли насъ отвелъ въ комендатуру. Тамъ мы увидѣли бумагу, изъ которой и узнали какъ доносчиковъ, возведшихъ на насъ это ложное обвиненіе, такъ и сущность самаго обвиненія. Мы дали пространное письменное объясненіе. Черезъ нѣсколько дней въ карантинъ опять явился комендантъ и заявилъ намъ, что мы можемъ опять надѣть на себя кресты, что суду мы не будемъ преданы, но что насъ пошлютъ въ лагерь, гдѣ работа будетъ не совсѣмъ пріятна, такъ какъ тамъ свирѣпствуютъ холерная и сыпно-тифозная эпидеміи. На сборы намъ былъ данъ одинъ часъ; насъ усадили въ поѣздъ и 23-го января мы прибыли въ лагерь Шнейдемюле. Мы пріѣхали въ 3 часа ночи. Каждый изъ насъ имѣлъ съ собой багажъ до полпуда вѣсомъ, и, хотя лагерь находится въ семи верстахъ отъ желѣзнодорожной станціи, намъ не дали никакихъ перевозочныхъ средствъ, и, несмотря на холодный, рѣзкій вѣтеръ и снѣгъ, мы должны были пѣшкомъ пройти въ лагерь. Еще не доходя за версту до лагеря, мы почувствовали какой-то острый запахъ, и сопровождавшіе насъ конвойные объяснили, что въ лагерѣ свирѣпствуютъ эпидеміи, а потому какъ самый лагерь, такъ и почва вокругъ него подвергнута дезинфекціи. Глубокой ночью мы вступили въ этотъ лагерь. Конвойные сдали насъ дежурному по караулу, который назначилъ провожатаго солдата; послѣдній привелъ насъ въ какое-то темное помѣщеніе. Мы зажгли спичку и къ нашей радости увидали еще 7 русскихъ товарищей. Пошли вопросы и разсказы. Здѣсь мы узнали, что въ двухъ лагеряхъ, — 1 и 2, свирѣпствуетъ сыпной тифъ, а въ лагерѣ 3 заканчивается эпидемія холеры, но появляется сыпнякъ. Шнейдемюле заключалъ въ себѣ три лагеря. Всѣхъ русскихъ врачей тамъ было 14 человѣкъ; мы были размѣщены въ двухъ небольшихъ комнатахъ, сырыхъ, сколоченныхъ изъ досокъ, между которыми были большія щели. Онѣ служили такъ называемыми головными комнатами бараковъ, въ которыхъ лежали наши солдаты, больные сыпнымъ тифомъ. Утромъ намъ приказали перейти въ лагерь № 3. Мы увидѣли тамъ нѣсколько тысячъ блѣдныхъ измученныхъ людей, вся одежда, которыхъ состояла изъ рваной рубашки и такихъ же шароваръ. Часть изъ нихъ была въ деревянныхъ колодкахъ, другая часть въ совершенно изорванныхъ нѣмецкихъ сапогахъ. Очень многіе не имѣли шинелей и замѣняли ихъ одѣялами, которыми подвязывались вокругъ шеи и оно свисало у нихъ сзади въ видѣ какого-то страннаго плаща. Всѣ нѣмецкіе солдаты, кромѣ ружей за, плечами имѣли еще въ рукахъ длинныя бамбуковыя палки. Если нѣмецъ проходилъ черезъ толпу нашихъ плѣнныхъ, то сыпалъ направо и налѣво удары своей бамбуковой палкой. Насъ помѣстили въ комнату, гдѣ, какъ мы узнали, наканунѣ лежали больные холерой. Непосредственно къ этой комнатѣ примыкалъ баракъ, въ которомъ находились солдаты. При входѣ въ самый лагерь насъ встрѣтилъ нѣмецкій фельдфебель Бледъ, въ рукахъ у него былъ длинный хлыстъ. Взмахивая хлыстомъ, онъ вызывающимъ тономъ заявилъ намъ, что по приказанію комендантуры мы будемъ пользоваться солдатскимъ довольствіемъ, такъ какъ гдѣ-то отказались подчиниться нѣмецкимъ властямъ, и это должно было послужить намъ наказаніемъ. Въ этотъ же день насъ удостоилъ своимъ посѣщеніемъ комендантъ полковникъ Гейнрисъ, въ сопровожденіи лагернаго фельдфебеля и нѣмецкаго врача Куно. Держа въ одной рукѣ револьверъ, а въ другой нагайку, комендантъ, со свирѣпымъ видомъ и почти крича, объявилъ намъ, что мы присланы въ этотъ лагерь для наказанія, а потому онъ насъ опредѣляетъ на содержаніе нижняго чина и въ нашу комнату помѣщаетъ трехъ фельдфебелей, что мы не имѣемъ права пользоваться кроватями, не имѣемъ права дѣлать покупокъ въ городѣ, будемъ пользоваться свѣтомъ наравнѣ съ нижними чинами и въ то же время мы должны будемъ нести свои врачебныя обязанности, и если мы будемъ ихъ хорошо исполнять, то наказаніе можетъ быть снято. Послѣ ухода коменданта къ намъ явился молодой нѣмецкій врачъ тоже съ нагайкой. Вообще, нужно замѣтить, что я не видѣлъ въ лагерѣ ни одного нѣмца, у котораго не было бы въ рукахъ палки или нагайки, и прежде всего этотъ врачъ набросился на моего товарища за небрежное отданіе чести. Лагерь № 3, въ которомъ намъ суждено было работать, представлялъ изъ себя большое пространство сыпучихъ песковъ, окруженное тройной колючей изгородью. Въ лагерѣ находилось до 12.000 плѣнныхъ, размѣщавшихся въ баракахъ и землянкахъ. Отношеніе землянокъ къ баракамъ было таково, что на 6 бараковъ приходилось 18 землянокъ. Баракъ представлялъ изъ себя сарай, сколоченный изъ тонкихъ шелевокъ и раздѣленный на 3–4 отдѣленія; въ каждомъ изъ этихъ отдѣленій стояла печь, но она являлась больше декораціей, ибо въ громадномъ большинствѣ случаевъ это были испорченныя дымящія желѣзныя печи, которыми пользоваться нельзя было. Землянки — были просто большія четырехугольныя ямы, стѣнки которыхъ были обставлены досками, и прямо на землю же былъ положенъ досчатый полъ. Посреди этой ямы ставился рядъ столбовъ, которые выдѣлялись надъ уровнемъ земли не больше, какъ аршина на полтора, и служили подставкой для крыши, покатой въ обѣ стороны. Дневной свѣтъ проникалъ въ такую могилу только черезъ маленькое отверствіе въ двери или потолкѣ. Отопленія здѣсь никакого не было, наръ, тюфяковъ или какихъ-нибудь другихъ приспособленій для спанья не было. Было выдано небольшое количество соломы, которая быстро истерлась, но новой не выдавали. Во время дождя эти могилы заливались водой и грязью, которую плѣнные вычерпывали своими обѣденными мисками. Въ баракахъ каждый плѣнный получалъ соломенную подушку, такой же тюфякъ и одѣяло. Для жившихъ же въ землянкахъ выдавалось два одѣяла. Грязь всюду царствовала невѣроятная, паразиты заѣдали людей на смерть, больные валялись по всѣмъ баракамъ и землянкамъ. Это была буквально раздѣтая, голодная, истощенная истязаніями толпа. Вотъ какое впечатлѣніе производили, плѣнные при первомъ взглядѣ на нихъ. На нашихъ глазахъ нѣмецкій врачъ, стрѣлялъ изъ револьвера въ баракъ черезъ открытое окно въ плѣнныхъ, которые не могли по болѣзни выйти изъ барака на такъ называемую «прогулку». Сплошь и рядомъ избитаго въ кровь солдата нѣмцы тащили въ спеціальный застѣнокъ, который у насъ слылъ подъ названіемъ «сада пытокъ». Такія пытки всегда приноравливались къ утреннему часу, когда собирались всѣ нѣмецкія власти, отъ нихъ не отставали и нѣмецкіе врачи. Обыкновенно утромъ у караульнаго помѣщенія собирали «провинившихся», ихъ клали на бочку и съ двухъ сторонъ на нихъ сыпались удары бамбуковыми палками; проходившіе мимо офицеры и врачи не могли себѣ отказать въ удовольствіи стегнуть несчастнаго истязуемаго имѣвшейся всегда у нихъ въ рукѣ плетью. Подобныя картины въ лагерѣ можно было наблюдать ежедневно. Когда вспыхнула эпидемія, то сообщеніе между третьимъ и вторымъ лагерями было запрещено, и потому подходить къ колючей проволокѣ, раздѣлявшей эти два лагеря, было строго запрещено, и, если кто подходилъ, то часовые, стоявшіе у конца этого проволочнаго забора, не говоря ни слова, стрѣляли по подходившимъ. Невѣроятныя истязанія, голодъ и тоска по родинѣ заставляли плѣнныхъ бѣжать изъ лагеря. За бѣглецами устраивались цѣлыя охоты съ собаками, устраивались засады, и если имъ удавалось поймать бѣглеца, то съ нимъ расправлялись безпощадно. Я знаю слѣдующій случай. Два унтеръ-офицера сговорились бѣжать; для этой цѣли они попросились на лагерныя работы, но такъ какъ въ лагерѣ была цѣлая система шпіонажа, то о побѣгѣ, очевидно, стало извѣстно въ комендатурѣ, и вотъ была устроена засада изъ нѣмецкихъ солдатъ, и когда наши унтеръ-офицеры бѣжали, то навстрѣчу имъ вышли шесть вооруженныхъ ружьями нѣмцевъ и несмотря на то, что бѣглецы остановились и подняли руки, нѣмцы убили ихъ. Одинъ изъ убитыхъ былъ пулеметчикъ 51 Сибирскаго стрѣлковаго полка, старшій унтеръ-офицеръ Бѣлый. Питаніе въ лагерѣ было настолько плохо, что въ мартѣ мѣсяцѣ люди, изнуренные болѣзнями, бродили, какъ тѣни съ опухшими ногами, глубоко запавшими глазами; была масса туберкулезныхъ, и не менѣе 5–6 мертвецовъ ежедневно выносилось изъ нашего лагеря. Но несмотря на все это, этихъ истощенныхъ людей послѣ выдержки въ карантинѣ опредѣленнаго времени высылали на полевыя работы, гдѣ царствовалъ тотъ же ужасъ, что и въ лагерѣ. Они всегда жили подъ страхомъ быть избитыми кнутомъ, палкой, и намъ точно извѣстно, что сплошь и рядомъ, за неимѣніемъ лошадей, нѣмцы впрягали ихъ въ плугъ и на плѣнныхъ пахали землю».
Жура, Иванъ, Люблинской губ., Томашевскаго у., дер. Зеленная-Тарноватка, 223 пѣх. полка.
«Въ плѣнъ попалъ 21 января 1915 г. подлѣ Іоганесбурга. Трое сутокъ ничего не давали ѣсть и гнали куда-то на западъ. Наконецъ привели въ какое-то польское мѣстечко, гдѣ посадили насъ въ тюрьму въ очень маленькія комнатки по 2 человѣка. Въ комнатѣ были нары и параша. Комнатка была настолько маленькая, что едва можно было повернуться. Здѣсь дали намъ одинъ буханокъ хлѣба, вѣсомъ около 3 фунтовъ и сказали, что это на 5 дней. Отсюда насъ погнали дальше и въ пути, если кто-нибудь отставалъ, били прикладами. Когда насъ проводили черезъ какой-то нѣмецкій городокъ, то жители бросали въ насъ чѣмъ попало, подходили къ колоннѣ нашей и плевали въ насъ. Они кричали: «Ферфлюхте керль», «Ферфлюхте канальи», «Руссъ капутъ». Конвой смѣялся. Сапоги, шинели, кушаки и часы ограбили. 30 января насъ привели въ Растербургъ, гдѣ мы жили до августа мѣсяца. Въ казармѣ насъ помѣстили 340 человѣкъ. Помѣщеніе было шаговъ 30 длины и 15 ширины. Намъ дали немного соломы, которую не смѣняли три мѣсяца. Спали мы прямо на полу и тѣснота была такая, что лежали другъ на другѣ. Никакой бани не было и только въ половинѣ апрѣля сдѣлали котлы, гдѣ мы могли мыть бѣлье. Вошь заѣдала насъ, больные лежали съ нами. Одежды не давали. Все порвалось, люди ходили съ голыми плечами, ноги заворачивали тряпками. На работу гнали всѣхъ, не идущихъ больныхъ безъ наружныхъ болѣзней избивали, считая притворщиками. Платить стали намъ по 30 пф. въ день, но платили очень неисправно и часто недоплачивали. Нѣмецкій фельдфебель и всѣ конвойные кромѣ ружья имѣли палки, а у нѣкоторыхъ были плетки. Они били насъ по чемъ зря. Доктора до апрѣля мѣсяца никакого не было, а въ апрѣлѣ сталъ пріѣзжать одинъ разъ въ недѣлю нѣмецкій врачъ. Я заболѣлъ тамъ нарывами по тѣлу и лежалъ больной больше двухъ недѣль, прежде чѣмъ меня отправили къ вамъ въ лазаретъ».
Жигровъ, Александръ Петровичъ, 42 Смоленской дружины, Смоленской губ., Духовщинскаго у., Тяполовской волости, дер. Новая Земля (жена Анна) показалъ слѣдующее: