«Въ то время въ Сувалкахъ было уже много русскихъ раненыхъ и при нихъ работали русскіе врачи: Булычовъ, Гедройцъ и Алянчиковъ. 10-го февраля вечеромъ я присоединился къ нимъ. Раненые были просто свалены въ двухэтажномъ частномъ домѣ на Петроградской улицѣ, гдѣ и нашли ихъ упомянутые врачи дня за два-три до моего пріѣзда. Тяжело раненые лежали просто на, полу, безъ всякой подстилки, почти вплотную одинъ къ другому, въ своей до нельзя грязной послѣ боевъ одеждѣ, въ буквальномъ смыслѣ слова поѣдаемые вшами. Вся площадь пола обоихъ этажей дома, и его пристроекъ на дворѣ была занята такими ранеными и ходить молено было только съ трудомъ переступая черезъ нихъ. Легко раненые, напримѣръ, въ руку, устраивались полусидя между тяжело ранеными, частью помѣщались въ наружныхъ холодныхъ корридорахъ, или же проводили время просто на улицѣ. Многіе съ тяжелыми переломами бедеръ не имѣли неподвижной повязки. Первичныя повязки были пропитаны гноемъ и почти у всѣхъ издавали страшное зловоніе. Врачебный и санитарный персоналъ нѣмецкій здѣсь совершенно отсутствовалъ. Домъ охранялся лишь часовыми съ винтовками, съ примкнутыми штыками, да изрѣдка показывался какой-нибудь нѣмецкій санитаръ изъ сосѣднихъ нѣмецкихъ лазаретовъ. Изъ низшаго санитарнаго персонала всѣхъ этихъ раненыхъ обслуживалъ только одинъ русскій. Какихъ-либо приспособленій для отправленія естественныхъ надобностей не было, и тяжело раненые или отправляли ихъ подъ себя, или же съ помощью болѣе легко раненыхъ выползали во дворъ. Воздухъ въ помѣщеніяхъ былъ невозможный. Тяжело раненыхъ, требующихъ неотложной операціи, по распоряженію германскихъ врачебныхъ властей, переводили для этого въ нѣмецкій лазаретъ, но дней черезъ 8—12 эти раненые были возвращены къ намъ съ тѣми же повязками. Ихъ тамъ даже не смотрѣли. Раненыхъ совершенно не кормили. Нѣмцы возложили питаніе русскихъ раненыхъ на мѣстный магистратъ, но такъ какъ въ городѣ всѣ продукты были реквизированы германскими властями, магистратъ не могъ выполнить этой задачи. Мѣстные жители, особенно поляки, сердечно относились къ нашимъ раненымъ: они изъ своихъ скудныхъ средствъ удѣляли все, что могли, и въ черепкахъ и ведрахъ носили имъ пищу, но пищи было недостаточно, раненые сильно голодали и томились отъ жажды, такъ какъ не во что было взять запаса простой сырой воды. Нѣмцы совершенно не отпускали перевязочнаго матеріала, инструментовъ не было, нечѣмъ было помыть какъ слѣдуетъ рукъ передъ тѣмъ, какъ начать перевязывать раненыхъ. Нѣсколько еврейскихъ дѣвушекъ въ качествѣ добровольныхъ сестеръ и добровольная сестра милосердія — полька, мѣстная домовладѣлица, Елена Михайловна Крассовская помогали намъ, врачамъ, въ работѣ; послѣдняя особенно много сдѣлала и до конца являлась добрымъ геніемъ для нашихъ раненыхъ. Ею былъ оборудованъ комитетъ изъ мѣстныхъ жителей для помощи русскимъ раненымъ. Эти сестры приносили перевязочный матеріалъ. Отчасти матеріалъ пріобрѣтался изъ мѣстныхъ аптекъ на собственныя средства врачей. Намъ много помогъ въ этомъ отношеніи мѣстный владѣлецъ аптеки — провизоръ Завадскій, который отпускалъ перевязочный матеріалъ безплатно. Перевязывали мы прямо на полу, на мѣстѣ, гдѣ лежалъ раненый, такъ какъ столовъ для этого не было, да некуда было бы ихъ и, поставить. Помѣщеніе вечеромъ и ночью совершенно не освѣщалось, и если мы на свои средства не могли достать свѣчей, то перевязывали раненыхъ при свѣтѣ уличнаго фонаря, свѣтившаго черезъ окно.
«Посуды для пищи не было, и раненые ѣли кто изъ чего могъ: изъ различныхъ жестянокъ, банокъ, чайниковъ, различныхъ черепковъ и даже изъ бывшихъ въ употребленіи ночныхъ горшковъ.
«Всѣ наши просьбы, заявленія и требованія объ улучшеніи участи нашихъ раненыхъ оставались безрезультатными. Нѣмецкія власти просили неоднократно, чтобы мы имъ указали какія помѣщенія мы находимъ для раненыхъ наиболѣе подходящими, но когда такіе зданія указывались нами (ихъ было очень много), то нѣмцы занимали эти помѣщенія какими-либо своими учрежденіями. Раненые офицеры находились не въ лучшемъ положеніи, они были разбросаны по разнымъ домамъ, но къ нимъ насъ, врачей, допускали только съ особаго разрѣшенія германскихъ властей.
«Въ такомъ положеніи наши раненые находились въ продолженіе двухъ недѣль, число ихъ съ каждымъ днемъ прибывало, наконецъ, пріѣхали еще три русскихъ врача: доктора Голубъ, Юдинъ и Тартаковскій. Къ этому времени число раненыхъ превысило тысячу человѣкъ, и они безъ всякаго призора разбрасывались по разнымъ домамъ города. Наконецъ, всѣ раненые нижніе чины и офицеры были переведены въ артиллерійскія казармы, состоявшія изъ нѣсколькихъ зданій. Помѣщеніе, сравнительно съ прежнимъ было лучше: оно было просторнѣе и свѣтлѣе, но также совершенно не было подготовлено для размѣщенія раненыхъ. Дворъ былъ сплошь заваленъ навозомъ и человѣческими экскрементами, отхожихъ мѣстъ не было. Раненые, которые могли ходить, отправляли свои естественныя надобности на дворѣ, гдѣ не было для этого вырыто даже простыхъ ямъ. Для тяжело раненыхъ, которые могли съ помощью другихъ кое-какъ передвигаться, въ нижнемъ этажѣ было приспособлено нѣмцами отхожее мѣсто: была, отгорожена досчатой перегородкой небольшая часть холоднаго корридора, гдѣ было поставлено три деревянныя кадки, а надъ ними устроены козлы. Такъ какъ рабочихъ рукъ для уборки не хватало, кадки переполнялись и сплошь и рядомъ полъ былъ залитъ цѣлыми озерами экскрементовъ. Тяжело раненые верхняго этажа, которые не могли совершенно выходить, выползали на площадку лѣстницы и тамъ отправляли свои естественныя надобности, такъ какъ подкладныхъ и переносныхъ суденъ не доставало, а до отхожаго мѣста добраться они не были въ состояніи. Вся эта грязь приносилась на ногахъ въ помѣщеніе, гдѣ по-прежнему на полу въ своей одеждѣ и бѣльѣ, по-прежнему съѣдаемые насѣкомыми, лежали раненые, съ тою только разницею, что они имѣли здѣсь въ качествѣ подстилки немного мелкой соломы, да были расположены рядами, между которыми для прохода оставались небольшіе промежутки. Въ нѣкоторыхъ помѣщеніяхъ совершенно не было рамъ въ окнахъ, и раненые страдали отъ холода. Пищу попрежнему приносили мѣстные жители, нѣмецкія же власти о питаніи раненыхъ совершенно не заботились. Только спустя приблизительно полтора мѣсяца послѣ перехода раненыхъ въ казармы, нѣмецкая администрація устроила здѣсь кухню. Ежедневно на нее доставлялось: одна или двѣ бычачьихъ головы, пуда полтора грудины и пудъ или полтора черной муки, перемѣшанной съ горохомъ. Изъ этого количества варился супъ на цѣлый день приблизительно на 1250 человѣкъ. Тогда же стали давать хлѣбъ, не болѣе полуфунта на человѣка въ день. Раненые голодали.
«Благодаря заботамъ Е. М. Крассовской удавалось хотя самымъ тяжелымъ раненымъ кое-какъ мѣнять бѣлье. Она и еще нѣсколько дамъ мѣстнаго польскаго общества приносили бѣлье, грязное же лично забирали съ собой и отправляли его въ стирку. Онѣ собирали грязныя портянки, мыли ихъ и шили изъ нихъ бѣлье. Несмотря на то, что плѣнныхъ въ Сувалкахъ были тысячи, намъ только съ грѣхомъ пополамъ удалось выпросить у нѣмцевъ человѣкъ 20 или 30 нашихъ нижнихъ чиновъ въ качествѣ санитаровъ для ухода за ранеными и для уборки. Кромѣ того, мы нашли двухъ фельдшеровъ, Чичерина и Спирина, которые затѣмъ съ большимъ самоотверженіемъ все время служили нашими помощниками. Первый изъ нихъ былъ раненъ, и самъ еще нуждался въ перевязкахъ. Нѣмецкая администрація требовала, чтобы этотъ, какъ они называли, «русскій лазаретъ» обслуживался самими ранеными, здоровыхъ же плѣнныхъ они посылали на различныя свои работы. Лазаретъ имѣлъ примитивно оборудованныя перевязочныя и операціонную комнату. Эти комнаты не были даже побѣлены, и потолки ихъ были темны отъ грязи и копоти. Стѣны были покрыты оборванными грязными обоями, въ операціонной работалъ кто-либо изъ нѣмецкихъ хирурговъ, которые часто мѣнялись со своими помощниками. Въ перевязочной работали только русскіе врачи. Какъ ни плоха была перевязочная, все-таки въ ней перевязывать было удобнѣе, чѣмъ въ старомъ помѣщеніи: перевязки производились на стоявшемъ посрединѣ комнаты громадномъ столѣ, на который можно было класть сразу четырехъ раненыхъ. Можно было хоть кое-какъ помыть руки и обмыть рану, удобнѣе было наложить неподвижныя повязки. Хотя насъ было 7 врачей, два фельдшера и 5—6 доброволицъ-сестеръ, мы не успѣвали справиться съ перевязками: раненыхъ было свыше 1.200 человѣкъ, большинство изъ нихъ были тяжело раненые, раны ихъ были сильно запущены, и каждая такая перевязка отнимала много времени. Время работы было ограничено нѣмецкой администраціей. Намъ разрѣшалось работать съ 9 час. утра до 9 час. вечера, съ перерывомъ для обѣда отъ 2 до 4 час. дня. На ночь оставлялся дежурный врачъ. Кромѣ того, утромъ и послѣ обѣда не менѣе двухъ врачей должны были, по распоряженію нѣмецкихъ властей, ходить для амбулаторнаго пріема, одинъ въ городской магистратъ для пріема мѣстнаго гражданскаго населенія, другой — для пріема русскихъ плѣнныхъ на сборномъ пунктѣ. Медицинскую помощь приходилось подавать гражданскому населенію и на квартирахъ въ городѣ. Вскорѣ послѣ перехода раненыхъ въ казармы (точно времени не помню) изъ Вержболова прибыло еще 4 врача, во главѣ съ докторомъ Бѣлоголововымъ, съ однимъ класснымъ фельдшеромъ, съ двумя или тремя чиновниками и 8 сестрами милосердія. Послѣ цѣлаго ряда настойчивыхъ требованій удалось имъ отвоевать у нѣмцевъ сравнительно большой домъ, рядомъ съ тѣмъ дворомъ, гдѣ жили мы, 7 врачей, туда же удалось перетащить изъ казармы и раненыхъ офицеровъ. Для болѣе удобнаго обслуживанія раненыхъ нижнихъ чиновъ въ казармахъ мы разсортировали раненыхъ по тяжести раненія, и сами разбились на группы для обслуживанія по отдѣльнымъ зданіямъ и этажамъ и, вопреки протестамъ нѣмцевъ, каждая группа устроила себѣ свою перевязочную. Чтобы хоть сколько-нибудь сдѣлать чище помѣщеніе, мы собственными силами наскоро устроили всюду нары. Только теперь помѣщенія стали чище, врачебная помощь пошла болѣе правильно, уходъ за ранеными сталъ лучше, но раненые и больные по-прежнему голодали, тюфяковъ, постельнаго и носильнаго бѣлья не было. Только во второй половинѣ марта впервые начали выдавать, тюфячныя наволочки и носильное бѣлье, и то въ очень ограниченномъ количествѣ. Вслѣдствіе столь антисанитарныхъ условій и голоданія среди раненыхъ свирѣпствовалъ сепсисъ, и смертность среди нихъ была очень велика; почти ежедневно умирало 4–5 тяжело раненыхъ. Почти всѣ оперированные умирали, но на освобождающіяся мѣста ложились живые, изъ вновь поступающихъ раненыхъ, чтобы пойти вслѣдъ за своими предшественниками.
Около половины марта раненыхъ начали эвакуировать внутрь Германіи. Эвакуація производилась на поѣздахъ, партіями въ 200, 300 человѣкъ. Для сопровожденія ихъ назначались по два врача изъ числа работавшихъ въ Сувалкахъ. Эти врачи уже больше въ Сувалки не возвращались. Во все время пребыванія моего въ Сувалкахъ отношеніе нѣмецкихъ высшихъ и низшихъ чиновъ къ раненымъ, да и вообще къ русскимъ было грубо-презрительное, какъ высшей расы къ низшей. То и дѣло слышались крики: «Вшивыя русскія свиньи».
«Отношеніе къ врачамъ было такое же, даже со стороны нѣмецкихъ врачей, и чѣмъ они были моложе, тѣмъ относились они къ намъ грубѣе. Они кричали на насъ, что лазаретъ нашъ «латрина» (отхожее мѣсто), но не давали намъ ни средствъ, ни права для улучшенія положенія раненыхъ и лишь постоянно угрожали намъ наказаніями, мѣшая намъ самимъ улучшать положеніе раненыхъ. Одинъ молодой врачъ накричалъ на нашего товарища только за то, что онъ на время помѣстилъ въ дежурную комнату, за полнымъ отсутствіемъ мѣстъ, нѣсколькихъ раненыхъ солдатъ. Мнѣ говорили товарищи и раненые офицеры, что одинъ изъ хирурговъ-нѣмцевъ, работавшій въ нашемъ «лазаретѣ», профессоръ, потребовалъ съ раненаго нашего офицера за операцію 100 руб.; такъ какъ у послѣдняго денегъ не оказалось, то требуемую сумму собрали для него товарищи между собою, и только послѣ этого этотъ профессоръ сдѣлалъ ему операцію, но затѣмъ черезъ нѣсколько дней онъ возвратилъ эти деньги и потребовалъ свою расписку, которую офицеры взяли съ него, когда платили ему деньги за операцію. Я самъ по присутствовалъ при этомъ, такъ какъ лежалъ въ это время больной дома. Одинъ нѣмецкій солдатъ, не говорившій все время по-русски ни слова, и приставленный къ намъ наблюдать за нами и сопровождать насъ въ лазареты и обратно, однажды, безъ всякаго съ моей стороны повода, обругалъ меня площадной бранью, къ нашему общему удивленію, на чистѣйшемъ русскомъ языкѣ. Все время нашего пребыванія въ Сувалкахъ мы находились подъ надзоромъ часового съ винтовкой и штыкомъ, и когда мы жили въ гостиницѣ, то этотъ часовой сопровождалъ насъ каждый разъ въ отхожее мѣсто, находившееся тутъ же въ корридорѣ. Ежедневно въ точно опредѣленное время часовые водили насъ въ лазаретъ и обратно домой. При этомъ мы должны были итти сразу всѣ вмѣстѣ. Кормились мы изъ ближайшей кухмистерской за собственный счетъ, когда же мы перешли на частную квартиру, то обѣдъ намъ готовила жившая во дворѣ женщина-полька. Вообще, все мѣстное населеніе, особенно поляки, относились къ намъ очень хорошо.
«25-го марта 1915 года докторъ Голубъ, докторъ Гедройцъ, сестра милосердія Баранова, фельдшера Спиринъ, Чичеринъ и я, вмѣстѣ съ транспортомъ раненыхъ, были отправлены въ Гольдапъ.
«Когда мы пріѣхали въ Гольдапъ, тамъ было три «русскихъ лазарета»: такъ они назывались, потому что тамъ лежали исключительно русскіе раненые и больные. До насъ русскихъ врачей тамъ не было, и каждымъ лазаретомъ завѣдывалъ нѣмецкій врачъ. Сначала всѣхъ насъ помѣстили въ лазаретъ № 2, а черезъ нѣсколько недѣль нѣмецкіе врачи куда-то уѣхали, и намъ дали каждому по лазарету. Лазареты эти были расположены въ разныхъ мѣстахъ города. Мы должны были лечить только больныхъ, совершенно не вмѣшиваясь въ хозяйственную и административную власть лазарета, которой завѣдывали спеціально для этого поставленные нѣмецкіе унтеръ-офицера и санитары, которые всѣми мѣрами старались причинить намъ и больнымъ какія-либо непріятности. До 1-го іюня 1915 года во всѣхъ трехъ лазаретахъ раненые и больные лежали на полу, на тюфякахъ изъ тонкаго слоя соломы, безъ постельнаго бѣлья и въ той же самой одеждѣ и бѣльѣ, въ которой они попали въ плѣнъ; вшей были милліарды. Нѣмцы пытались вывести ихъ обкуриваніемъ одежды и бѣлья какимъ-то составомъ, имѣющимъ запахъ сѣры, но, конечно, ничего изъ этого не выходило. Бань и ваннъ не было. Бѣлье, хотя и мылось самими нижними чинами, но вымывалось оно плохо, такъ какъ не было котла, для выварки бѣлья и не было мыла. Ѣда состояла въ слѣдующемъ: въ 8 час. утра давалось кофе или какао; въ 12 час. дня обѣдъ, состоящій изъ одного супа, въ которомъ были малюсенькіе кусочки мяса; въ 4 час. дня опять кофе или какао и въ 6 час. вечера ужинъ изъ супа безъ мяса. Хлѣба на день отпускалось въ первое время 600 граммъ. Перевязочнаго матеріала отпускали достаточно. Въ общемъ, хотя условія содержанія раненыхъ и больныхъ оставляли желать очень многаго, но въ сравненіи съ Сувалками они были несоизмѣримо лучше. Раненые, конечно, голодали и здѣсь, такъ какъ пищи было мало, къ тому же она была малопитательна. Въ маѣ мѣсяцѣ появились случаи заболѣванія возвратнымъ тифомъ. Благодаря тѣсному размѣщенію раненыхъ и больныхъ и громадному количеству вшей, эпидемія быстро разнеслась по лагерю и перенеслась за предѣлы лагеря въ рабочія команды, обслуживавшія окрестности Гольдапа. При появленіи первыхъ же случаевъ тифа, я неоднократно доносилъ объ этомъ нѣмецкому врачу — шефу лазарета, заявляя, что появились заболѣванія, весьма подозрительныя на возвратный тифъ, и что необходимо немедленное изслѣдованіе крови больныхъ, но онъ относился къ этому индифферентно, подтрунивалъ надъ моими діагнозами, хотя я ему показывалъ самихъ больныхъ. Наконецъ, когда эпидемія приняла грозные размѣры, очевидно, захвативъ и мирное населеніе окрестностей Гольдапа, пріѣхалъ профессоръ Матесъ, изслѣдовалъ кровь и согласился съ моимъ діагнозомъ, но было уже поздно, такъ какъ эпидемія свирѣпствовала во всю. Только тогда нѣмцы начали принимать кое-какія мѣры; они стали давать кровати, постельное и носильное бѣлье, стали устраивать ванны и души. И только послѣ этого намъ было предоставлено устраивать лазареты и вводить въ нихъ тѣ или другіе порядки, но это право было уступлено намъ только потому, что нѣмецкій санитарный персоналъ старался, какъ можно рѣже показываться въ лазаретахъ, боясь заразиться. И вотъ въ 3–4 дня грязная казарма кавалерійскаго полка, на полу которой были свалены наши раненые, и больные безъ разбора по родамъ болѣзни, была превращена нами въ настоящій лазаретъ, въ которомъ можно было работать при болѣе или менѣе сносныхъ условіяхъ. Больныхъ возвратнымъ тифомъ мы изолировали въ палаткахъ-шатрахъ. Мы, конечно, не могли устранить главнаго недостатка — голода, такъ какъ продуктовъ отпускалось мало. Мы старались, гдѣ могли, черезъ вторыя и третьи руки покупать провизію на свой счетъ и подкармливать больныхъ. Отношеніе нѣмецкихъ врачей къ намъ и въ этомъ лагерѣ было или грубо-надменное, или надменно-снисходительное.
«Когда я работалъ въ лазаретѣ № 3 до появленія эпидеміи, мнѣ было приказано отобрать среди раненыхъ и больныхъ, инвалидовъ для отправки въ Россію. Таковыхъ мною было намѣчено 40 человѣкъ. Въ тотъ же вечеръ, часовъ въ 9, когда было уже темно, пріѣхалъ адъютанта директора лазаретовъ — молодой врачъ. Въ продолженіе четверти часа онъ со свѣчей обошелъ всѣхъ больныхъ и раненыхъ и забраковалъ всѣхъ, намѣтивъ только пять человѣкъ которыхъ, между прочимъ, я представилъ какъ не могущихъ вынести транспортъ, они настолько были тяжело больны. Дѣйствительно, одинъ изъ нихъ умеръ черезъ день отъ піопневматорокса. Со мной этотъ врачъ не сказалъ ни слова, считая, очевидно, унизительнымъ для себя спрашивать мнѣніе или выслушивать какого-то плѣннаго. Къ намъ пріѣзжалъ нѣмецъ-хирургъ Летценъ, уже старый врачъ. Онъ былъ очень грубъ съ ранеными и настолько грязенъ, что распространилъ среди раненыхъ рожу, которая унесла въ могилу не мало жертвъ. На мои заявленія и требованія, что нельзя на общемъ перевязочномъ столѣ перевязывать рожистыхъ, онъ утверждалъ, что это не та рожа, которая заразительна. По счастью, онъ пробылъ въ Гольдапѣ не больше двухъ недѣль. Съ отъѣздомъ его прекратилась и эпидемія рожи. Плѣнные въ лагерѣ и на работахъ избивались безпощадно, безъ всякой съ ихъ стороны вины. Такъ, напримѣръ, былъ доставленъ избитый палками литвинъ за то, что онъ не понималъ нѣмецкаго языка и не зналъ, что отъ него требуютъ нѣмцы. Вся голова его и туловище было покрыто большими кровоподтеками.